Кира отложила иглу. Очень медленно, так, словно боялась — рука дрожала, пальцы побелели на шерсти. Игла скользнула по ладони, упёрлась в край стола.
— Понимаю. Продолжай.
Взгляд её всё ещё был направлен вниз, только плечи стали чуть выше — будто прямая, напряжённая спина могла заменить любые слова.
Владимир сглотнул, кадык у него дернулся резко, лицо стало ещё жёстче.
— Я беру в жёны Олюву.
Слова упали тяжело, будто в очаг кинули мокрую древесину — пламя захлебнулось, осело. В шатре стало как-то особенно тесно, гулко. Даже ветер за стеной замолчал — снег, кажется, медленно сползал по крыше, оставляя холодные разводы.
Кира подняла глаза — медленно, без резких движений. Ни крика, ни всхлипа — только мёртвый, ровный взгляд, в котором не было ни света, ни злобы, ни даже боли. Лицо её было серым, как небо перед снегом, губы сжаты. Руки спокойно лежали на коленях, игла впивалась в ладонь, но Кира не замечала этого.
— Ты так решил, — голос её был спокойный, ровный, словно совсем чужой, как будто эти слова прозвучали не здесь, а где-то далеко, где их не может ранить ни одно живое существо.
Владимир шагнул ближе, хрипло выдохнул, будто собирался что-то добавить, но так и не нашёл нужных слов. Его тень легла через весь шатёр, глаза метались.
— Это не… — он запнулся, попытался подобрать мягкий тон, — Кира, это не против тебя. Это… это ради дела. Ради всего того, что мы…
Кира молча смотрела на его руку, сжавшую край стола, как будто там, в древесных заусенцах, прятался смысл сказанного.
— Я поняла, — коротко перебила она. — Союз. Надо. Политика.
Он сжал губы, плечи его поникли. На щеках проступили пятна усталости.
— Да, но… — он коснулся пальцами стола, будто ища опору, будто боялся упасть прямо здесь, — но это не значит, что… что ты…
— Что я кто? — она повернула к нему голову, резким движением, глаза холодные, синие, глубоко затенённые. — Что я остаюсь первой? Что я нужна? Что ничего не меняется?
— Я не говорил—
— Не говорил, да.
Пальцы его сжались в кулак, суставы побелели, кожа натянулась.
— Кира, ты… ты хотя бы… скажи что-нибудь нормальное, ради бога. Закричи. Ударь меня. Скажи, что я подлец. Скажи, что ты ненавидишь меня. Сделай хоть что-то. Так… легче.
Она смотрела на него, как смотрят на проходящего мимо незнакомца, в котором едва угадывают старые черты.
— Легче кому?
Он моргнул, отвёл взгляд, растерянно пошевелил губами.
— Мне… наверное.
— Понимаю, — она всё ещё стояла ровно, спина не дрожала. — Ты хочешь, чтобы я дала тебе повод считать, что мне больно. Или что я ревную. Или что я… что я буду кричать, а ты потом спокойно выйдешь и скажешь: «Она привыкнет». Так?
— Нет! — он резко вскинул руки, ладони раскрылись, голос срывался, — нет, Кира, я… я просто не знаю, как тебе это сказать так, чтобы… чтобы...
— Чтобы я не ушла сейчас, — сказала она тихо, почти беззвучно.
Он застыл, дыхание сбилось.
Кира встала. Двигалась медленно, будто каждое движение стоило ей усилия, будто тело налилось тяжёлым свинцом. Она подняла рубаху Братислава, аккуратно сложила её, коснулась ладонью ворса, положила на лавку.
— Я услышала. Ты сделал выбор. Хорошо.
Кира не смотрела на него — просто стояла, руки опущены, дыхание ровное, только губы дрожали едва заметно, как от холода.
Владимир попытался подойти ближе, ноги его скрипнули по половикам, тень качнулась, заслоняя свет от очага.
— Это не… не против тебя, — голос снова был глухим, ломким, — ты нужна мне. И сын нужен. Я не… я не отказываюсь. Ни от тебя, ни от него.
Его ладони сжались, глаза уставились в пол.
— Но от нас — да.
Он шумно выдохнул, взгляд стал беспомощным. Плечи ссутулились, пальцы скользнули по краю стола.
— Кира… мне нужно, чтобы ты осталась рядом. Хоть как-то. Хоть в чём-то. Потому что всё рушится, и если ты уйдёшь от меня сейчас…
Её голос был тише шороха золы под ногами.
— Я не ухожу, — сказала она, глядя куда-то в сторону, — я просто… больше не верю.
Владимир будто остолбенел. Лицо его побледнело, в глазах мелькнула пустота.
— Не веришь?
— Нет.
Кира подняла полог внутренней половины шатра. В светлом проёме мелькнула её спина, тонкая, прямая, будто удерживала на себе не шатёр, а что-то намного тяжелее. Она остановилась, задержалась, бросила через плечо:
— И не ревную, если ты этого ждёшь. На это у меня нет сил.
Полог дрогнул, начал медленно опускаться, пропуская сквозняк. Владимир шагнул вперёд резко, будто хотел перехватить её, остановить.
— Кира, подожди. Скажи хоть что-нибудь. Что угодно.
Он протянул к ней руку, но пальцы замерли в воздухе.
— Я всё сказала.
Её голос прозвучал сдержанно, почти безжизненно, и полог опустился, отделяя её фигуру от света очага, от тяжёлого воздуха шатра, от всего, что ещё связывало их за этот вечер.
За тканью затихли шаги. Пару секунд слышно было только, как ветер метался снаружи, бил по пологу с резкой настойчивостью, а угли в очаге слабо потрескивали, разбрасывая багровые искры по чёрному золистому полу.
Владимир остался стоять на месте, не двигаясь, спина его чуть согнулась, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Тени от костра ползли по его лицу, делая его старше и усталей.
— Чёрт… — прошептал он глухо, опуская голову, — чёрт, Кира… это не так должно было быть.
Он опустил руку, так и не решившись сделать ни шага, ни слова вдогонку.
Ответа не было.
В шатре повисла такая тишина, будто стены навалились, сдвинулись, лишая воздуха, отгораживая от всего мира. Ветер снаружи метался, хлопал пологом её половины шатра — настойчиво, как будто кто-то всё пытался войти, да не решался.
Кира вошла внутрь, не стала зажигать лучину, шагала вслепую — ступни тонули в ворсе шкуры. Она сразу опустилась на колени, словно ноги отнялись, всё тело налилось странной ватной тяжестью.
Шкура под ней была холодной, не греющей, жесткой; дублёный мех впитывал дыхание, а запах сырости и старого дыма щекотал нос, мешал дышать ровно. Она уткнулась лицом в ворс, прижала ладонью рот, чтобы ни один звук не вырвался наружу.
Тело содрогалось — короткие, судорожные вздрагивания, потом рыдания, глухие, так что даже ветер не мог их перебить. В груди всё сжималось, выворачивалось, будто кто-то с силой тянул изнутри.
«Ну всё. Всё. Хватит. Очнись. Ты же знала. Знала. С первого дня».
Кулак сжался до боли, медное кольцо впилось в кожу, оставляя острый след. Кира не отпускала, только сильнее прижимала его ко лбу, чтобы не разлететься на части.
За спиной раздалось тихое шевеление — Братислав перекатился во сне.
«Что ты думала? Что он будет… что? Верным? Одним? Ты что, с ума сошла? Тут так не бывает. Ты же видела. Видела сто раз».
Она выдохнула прерывисто, воздух сорвался — холодно, почти больно. Ворс под лицом намок, стало тяжело дышать, щёки горели.
— Тихо… тихо… — прошептала она сама себе, но голос сразу дрогнул, сорвался на хрип. — Не надо, слышишь… хватит…
Она оторвалась от шкуры, тяжело подняла голову. Воздух был густой, горячий от дыхания, кожа на лице пылала, будто её били. Пальцы дрожали, когда она провела ими по щеке — влажная, горячая, липкая от слёз.
— Дура, — выдохнула она едва слышно, — ну что ты хотела? Что ты… что он…
Плечи дёрнулись, дыхание сбилось, слова прерывались на вдохах. Губы дрожали, как у человека, который уже не пытается держаться.
Полоска света от костра, пробивавшаяся под пологом, дрожала, будто сама боялась войти внутрь. Тень Киры металась по стенам шатра — будто там, за её спиной, кто-то ещё сидел, наблюдал, не вмешиваясь.
— Он же сказал, — попыталась она говорить ровно, но голос ломался, — сказал же… что ему надо. Всегда надо. И ради дела, ради крови, ради… этих всех… — она ударила кулаком в шкуру, звук вышел глухой, будто ударила в живое. — А ты… что? Ты думала… что тебя выберут?
