Она всхлипнула, коротко, а потом вдруг засмеялась — низко, хрипло, без воздуха. Смех сорвался, будто споткнулся.
— Выбрать… тебя, — прошептала она, — конечно. Хорошее дело.
Смех оборвался, плечи вздрогнули, ладонь снова легла на рот, чтобы не разбудить сына.
— Тихо… Братислава не буди… тихо…
Она втянула воздух рвано, будто после долгого погружения. В груди что-то хрустнуло — не физически, а внутри, там, где всегда было её упрямое, живое тепло.
«Любовь. Да какая любовь? Ты не жена. Ты не жена. Ты просто… удобная. Ты первая, пока удобная».
Слёзы снова пошли, тяжёлые, горячие, с привкусом соли. Она стёрла их тыльной стороной ладони, но сразу почувствовала новые — будто тело само выбрасывало то, что не могло больше держать.
Кира сорвала с пальца медное кольцо — резко, будто оно жгло кожу. Металл лизнул светом от костра, дрожал в её пальцах. Она подняла его к глазам, вгляделась — в крошечные царапины, в отполированный край, в то, как её собственное лицо искажалось в крошечном отражении.
Хотела бросить. Рука дёрнулась — резко, почти с болью в запястье.
Но остановилась.
Кольцо легло в ладонь. Маленькое, тёплое от её кожи, как живое.
— Нет… — сказала она почти беззвучно, едва разжимая губы. — Не сейчас…
Ладонь с кольцом медленно закрылась, будто сама собой, и Кира прижала её к груди. Сквозь тонкую ткань чувствулась неровность металла, будто он бился там, где должно быть сердце.
— Ты же знала… — прошептала она. — Ты же знала, что будет больно. Что он… что он не сможет иначе. И всё равно… всё равно…
Голос захлебнулся. Она склонилась вперёд, уткнулась лбом в колени, плечи сжались. Воздух был тяжёлым, горячим, и казалось, будто весь шатёр давит сверху, не даёт вдохнуть.
— Господи… зачем я… зачем…
Слова дрожали, застревали. Она попыталась втянуть воздух, но горло сжалось, будто от удушья.
— Я… я же не могу это… я не могу… — выдох сорвался в шёпот, с хрипом.
Полог шатра едва дрогнул — то ли от ветра, то ли от чьих-то шагов снаружи. Кира резко подняла голову, затаила дыхание. Сердце ухнуло, будто провалилось куда-то в живот.
Но никто не вошёл.
Только ветер. Холодный, живой, несущий запах снега и дыма.
Она снова опустила голову, лоб коснулся шкуры. Мех был мокрым от слёз, лип к коже.
— Завтра… — прошептала она, еле слышно. — Завтра я смогу… сейчас — нет. Сейчас я… я не могу.
Из темноты донёсся тихий, детский звук — короткий соп, негромкое дыхание. Братислав перевернулся, прижал кулачок к щеке.
Кира повернула голову к нему. В полумраке виднелся маленький комочек на мехе, укрытый до ушей, — живое тепло, последнее, что у неё осталось. Она потянулась, медленно, чтобы не разбудить, и положила ладонь ему на спину. Тонкое дыхание под пальцами — ровное, доверчивое — чуть дрогнуло, словно ответило.
— Ты есть, — прошептала она едва слышно, губы почти не двигались. — Ты один.
Слова повисли в воздухе, как клятва, как последняя нить, удерживающая её в этом мире. В груди снова что-то рвануло — не боль, а будто сердце споткнулось и упало.
«Живи ради него. Только ради него. Всё остальное — ложь. Всё остальное — сделка».
Она закрыла глаза, пальцы вцепились в шкуру так сильно, что ногти заскрежетали по жёсткому ворсу. Колени подались вперёд, дыхание стало неровным, коротким. И она снова заплакала — без звука, без воздуха, так, что дрожали рёбра, и каждая судорога отзывалась болью в животе. Плечи ходили, как будто она сдерживала крик. Горячие слёзы падали на мех, впитывались, исчезали.
Так продолжалось долго — до тех пор, пока дыхание не стало едва слышным, а сил не осталось совсем.
Рассвет скользнул под полог шатра осторожно, едва заметно — будто туман, который проникает в щели, не тревожа ни воздух, ни покой. Лёгкий свет расползался по тканям, ласкал обвисшие складки, цеплялся за медные чаши, за скрученные ремни и за лицо Киры. Она не моргнула. Глаза были раскрыты — не от отдыха, а от того оцепенения, что приходит после долгой бессонницы. Под веками темнели синие круги, и даже в профиль в её чертах читалась усталость — та, что наваливается после ночи, в которой не случилось ничего хорошего.
Она лежала на боку, подбородок уткнулся в согнутую кисть. Простыня мятая, меховой ковёр сбился к ногам. В шепоте рассвета слышался тонкий скрип верёвок, тугой запах сырого полотна, остужающий и чужой.
Кира поднялась неохотно, каждое движение казалось лишним, как у актёра, повторяющего выученную роль. Она опустила ноги на тёплый ковёр, медленно встала. Слабый хруст раздался в колене, и на миг по губам скользнула гримаса боли, но она тут же исчезла.
Умывальный сосуд стоял у самого входа. Она плеснула себе в лицо ледяной водой — резкое, чужое прикосновение, от которого обычно перехватывает дыхание. Но теперь ничего не изменилось. Ни дрожи, ни испуга — только капли, бегущие по щекам, смешиваясь с застарелыми следами слёз.
Рядом, почти под самым боком, на ворсом плаще спал Братислав. Он свернулся клубком, прижав кулачки к груди, волосёнки спутались на лбу. Кира осторожно пригладила ему плащ, закрыла открывшееся плечо, и какое-то странное тепло — почти забытое — отозвалось в груди.
Шатёр дышал влажностью и затхлостью. За стенкой кто-то возился с бадьёй — слышались приглушённые шаги, тихий плеск. Затем у входа появилась служанка: молодая, неловкая, с дрожащими руками. Она застыла, не смея переступить порог — только смотрела на Киру глазами, полными осторожности и тревоги.
Служанка сжала руки, будто собиралась в них спрятать свой страх. Ткань у воротника была мятая, на запястье блестела тонкая царапина. Она сделала шаг вперёд, но тут же отступила, запутавшись в собственных мыслях и волнении.
— Княгиня… вы… вы звали? Или я… я принесу… — голос её едва держался, дрожал, будто чужой. Она косилась на Киру и тут же отводила глаза, цепляясь взглядом за край ковра, за трещину в полу, за что угодно, только бы не встретиться с этим холодным спокойствием.
Кира подняла взгляд. Медленно, без раздражения, но и без привычного участия. В её лице не отражалось ничего, кроме усталой пустоты. Она смотрела сквозь служанку, как смотрят на далёкий огонь или воду за окном.
— Принеси воды ещё. И хлеб. Для сына тоже.
Голос был ровный, без остроты. Словно все слова раз и навсегда были выучены и теперь сами слетали с губ.
Служанка дёрнула подбородком, потупилась, огляделась — будто искала подтверждение, что не ослышалась.
— Да… да, сейчас. Только… вы ничего…
Она не смогла закончить, запуталась в вопросе. Слишком хотелось понять, почувствовать, что госпожа всё ещё живая, что после такой ночи должно остаться хоть что-то человеческое, хоть крупица эмоций.
Кира не отреагировала на эту попытку. Вдохнула глубоко, посмотрела на спящего Братислава, будто прислушивалась к его дыханию.
— И позови старшего конюха, — сказала она тихо. — Пусть смотрят, чтобы жеребёнок от Вепря не сдох. Ухо опять опухало.
В голосе звучал тот же спокойный приказ, будто речь шла о погоде или смене постели.
Служанка моргнула, будто по щекам её ударили ледяные капли. Не ожидала услышать такое обычное, бытовое поручение после столь странной ночи, когда каждый шаг в шатре отдавался гулом тревоги.
— С… сейчас, княгиня.
Голос её сорвался на шёпот. Она пятясь, чуть не задела мех у порога, запуталась в складках занавеса, исчезла за плотной тканью, едва слышно вздохнув, словно только теперь позволила себе дышать.
Ткань у входа слегка колыхнулась, когда служанка ушла. Воздух дрогнул — будто вместе с ней исчезла и вся дрожащая тревога последних минут. Кира медленно опустилась на лавку у самого очага. Поленья в костре чуть шевельнулись, выдав короткий треск, горячий воздух потянулся вверх.
Она взяла с краю лавки маленькое зеркало, бронзовая окладка была тёплая, потемневшая по краям от времени. Поставила его прямо перед собой, так, чтобы отражение не могло отвернуться. Посмотрела на себя долго, не мигая, будто изучала не своё лицо, а чужую маску.
