— Равные, — повторил Владимир, уже жёстче. — Кто скажет иначе — язык вырву. И без разговоров.
Сбоку раздалось неловкое покашливание. Один из старших воев попытался что-то спросить:
— Княже… может, ты… ну… скажешь, как им место…
— Им место одинаковое, — оборвал Владимир резко. — Чего тут думать.
Кира оставалась неподвижна, будто статуя в тени, только рука её легонько прошлась по плечу Братислава — осторожно, медленно, словно она этим движением отмеряла себе время на раздумье. Лицо не дрогнуло, губы чуть сжаты, в глазах — холодная внимательность. В шатре снова послышался тусклый шум, но здесь, в углу, всё оставалось неподвижным, как перед бурей.
Наконец Кира поднялась, ни на мгновение не выпуская мальчика из-под своей руки, шагнула вперёд. Сапоги едва задели шкуру под ногами, мех сдвинулся, оставив тонкий след. Она двигалась медленно, никуда не торопясь, осознавая каждый шаг — в этой медленности чувствовалась и настороженность, и какая-то тяжёлая решимость.
Остановившись в шаге от Олювы, Кира не опустила глаз, но поклонилась неглубоко — ровно настолько, насколько требовали обычаи, не больше и не меньше. Спина оставалась прямой, в движениях не было ни излишней почтительности, ни бравады, только холодная точность, как у человека, который знает цену и себе, и тому, перед кем стоит.
— Место за столом тебе будет рядом, — проговорила она спокойно, ровным голосом. — Светлица тоже готова. Если что-то понадобится — скажи. У нас всё устроят.
Олюва моргнула, будто ожидала другого тона. Слегка склонила голову:
— Я скажу. Если надо будет. Да.
Владимир нахмурился, шагнул ближе, как будто хотел вставить слово между ними.
— Кира… — начал он.
Она посмотрела на него.
— Что? — Кира выдохнула едва слышно, голос её сливался с гулом шатра, но Владимир всё равно вскинул голову.
— Ты хотя бы… ну… скажи нормально. Я же не… — он запутался, ладонь метнулась к ремню, снова вниз, — я ж не наложницу взял. Жену. Жену взял.
— Я поняла.
— Ну так скажи как поняла. Ты стоишь так, будто… будто я что-то украл у тебя.
— Владимир, — голос её был ровным, — вам, князьям, так надо. Я не спорю.
Владимир на миг застыл, плечи его незаметно опали, вся уверенность в осанке пропала, будто изнутри её кто-то вынул.
— Чего «вам»? — он резко вскинулся, слова прозвучали грубее, чем хотел. — Какое «вам»? Ты чего так говоришь?
— Как есть. Вы берёте так, как решаете. Это ваше право.
— Ты… ты думаешь, я из-за прихоти это сделал? Или чтобы… чтоб тебя позлить?
— Я ничего не думаю. Мне сейчас не до этого. У тебя решение есть — я его приняла.
— Да подожди ты! Ты можешь сказать… хоть что-то живое? Я думал… я думал, ты будешь злиться. Или… ну, хоть что-нибудь. А ты стоишь… будто не ты здесь.
— Я здесь. Просто… мне надо держаться. Это всё.
Олюва вскинула бровь.
— Если ей тяжело… может, не надо сейчас? Мы потом поговорим.
— Тебя не спрашивают, — бросил ей один из дружинников, но тут же смолк, когда Владимир повернулся в его сторону.
— Молчать, — произнёс князь тихо. — Все.
Гул в шатре стал влажным, вязким, будто дым осел ниже.
— Кира, — снова начал Владимир. — Я же… я ведь думал, что ты… ну… скажешь что-то. Не знаю. Что не хочешь. Или что хочешь… поговорить. А ты…
Он замолчал, не находя конец фразы. Кира чуть вскинула голову.
— А что бы изменилось? — Кира выговорила негромко, голос у неё чуть дрогнул, но взгляд остался прежним — тяжёлым, прямым. Тень от светильника метнулась по стене, скользнула по её лицу, спрятав одну половину в дымке.
Владимир сжал виски, будто там свела тупая боль, ладонь чуть дрожала. Лицо его вытянулось, тени под глазами стали глубже. Он выдохнул, на секунду замолчал, только потом выдавил:
— Я… Да, решил. Но я думал, мы… ну… что мы вдвоём решим. А не так.
Кира не отвела глаз, губы её сжались в тонкую линию. Слова звучали ровно, почти глухо:
— Ты решил один. Это факт. Я не вмешиваюсь.
Владимир резко ударил ладонью по стойке светильника, пламя качнулось, отбросив по шатру длинную дрожащую тень. Его голос срезал тишину, будто ножом:
— Да не так же это! Я… я хотел сделать правильно. По закону. По обычаю. Она — жена. Равная. Ты — жена. Равная. Всё честно.
Кира кивнула коротко, взгляд её не стал ни мягче, ни злее, только плечи ещё немного опустились:
— Хорошо. Ты сделал, как считал правильным. Всё.
Владимир шагнул ближе, пальцы сжал в кулак, и голос его вдруг стал жёстким, почти сдавленным:
— И всё? «Всё» — и точка?
— Да. Точка.
Дружинники сдвинулись на лавках, кто-то переступил ногой, скрипнула кожа, в воздухе повисло что-то густое, нервное, будто с каждой репликой тяжесть становилась невыносимой.
Олюва стояла, скрестив руки, губы у неё поджались, на лице проступило раздражение, смешанное с неловкостью:
— Может, князь… оставим её? Видно же, что ей не нравится это всё.
Владимир резко обернулся к ней, ответил коротко, устало, без злости:
— Тебя никто спрашивать не будет.
Он снова развернулся к Кире, взгляд его остановился на её лице, словно надеялся увидеть там хоть тень ответа.
— Я… я не хочу, чтобы ты так со мной говорила. Как будто я чужой. Как будто мне плевать на тебя.
Он говорил быстро, глядя ей в лицо. Губы дрожали, руки сжались в кулаки — одна ладонь так и не отпускала край пояса, будто только это и держало его на месте. В тени угла за спиной клубился холод — сырость ползла от каменной стены, тяжело дышала в щели под дверью.
Кира отвела взгляд вбок, к мехам под ногами. Пальцы нерешительно коснулись потёртого ворса, словно искали укрытия.
— А как мне говорить? — спросила она еле слышно. — Я не знаю уже, как надо, чтобы не задевать.
Слова повисли между ними. В углу скрипнула половица, за окном затрещал снег — мёрзлый, мокрый, хрустящий. Она смотрела в пол, упрямо не поднимая глаз, и в уголках рта таилась усталость.
Он выдохнул резко, нервно. Грудь ходила ходуном, плечи поднимались и опадали слишком резко, будто вся злость сейчас прорвётся наружу. В комнате пахло шерстью, старым дымом, молчанием.
— Просто… скажи хоть что-то про себя. Что ты чувствуешь. Что ты думаешь. Я… я пытаюсь понять.
Голос сорвался. Он будто споткнулся о собственные слова, сам не веря, что просит её о чём-то столь простом и невозможном.
— Я думаю, — её пальцы коснулись плеча сына, — что Братислав хочет спать. И всё.
Тишина чуть хрустнула. За дверью кто-то прошёл по коридору, осторожно, стараясь не нарушить чужую жизнь.
— Вот опять, — прошептал он. — Ты… ты прячешься. Я же… ну… я не враг тебе.
Пальцы на поясе побелели, дыхание стало прерывистым. Он говорил всё тише, словно боялся разбудить чей-то сон.
Она посмотрела на него прямо. В глазах — темнота, глубокая и усталая, без отражения свечи, без злобы.
— Я не прячусь. Я держусь. Это разные вещи.
Он открыл рот — и закрыл. Плечи его напряглись, на шее вздулись жилы, а подбородок дрожал, будто он вот-вот сорвётся, скажет что-то лишнее.
— Значит… «вам, князьям»? Вот так теперь? — в голосе была тихая обида, не громкая, но ощутимая.
— Да, — сказала она. — Вам.
Он словно хотел что-то бросить в ответ, но понял, что любое слово сейчас будет хуже. Скулы свело, губы сжались в тонкую, почти белую полоску. Кулак невольно сжал край пояса, ногти впились в ткань. В груди — пустота, холодом разлившаяся от сердца к горлу.
Светильники потрескивали. Дрожь перебегала по стенам, отражалась в мутных стёклах, казалась живой, шевелилась в каждом углу. Дружина молчала, будто боялась вдохнуть громче — десятки взглядов смотрели на князя украдкой, но никто не шевелился. Только хриплое дыхание, приглушённое мехами, да скрежет ножен о стол.
Олюва стояла, как тень за его плечом, затаившись в полумраке. На лице не было больше прежнего торжества — только настороженность, сжатый рот, пристальный взгляд. Плечи чуть вздёрнуты, руки сжаты перед собой, как у человека, ожидающего удара.
