Владимир провёл рукой по воздуху рядом с собой, будто отгоняя невидимую пыль. Пальцы прошли в пустоте, очертили круг, но ничего не задели — ни стены, ни чужой руки. Он не смотрел ни на одного из своих, только выдохнул тихо, почти неслышно, и шагнул в тень, стараясь не встретиться взглядом ни с кем.
— Ладно, — выдавил он. — Потом поговорим. Не здесь.
Кира кивнула, не споря. В лице — усталое согласие, примирённое, без тени упрёка. На щеках — тёплая рябь, следы слёз или мороза, но она держалась, не опуская головы.
Она взяла сына крепче, прижала к себе так, что Братислав уткнулся лицом ей в грудь. Повернулась, шагнула в свой угол — не быстро, но твёрдо, как человек, который несёт невидимый груз, слишком тяжёлый для чужих глаз. Кожа на руках побелела от напряжения, в шаге чувствовалась какая-то затаённая решимость. Меховая перегородка шевельнулась, пропустив её внутрь, и сразу за ней захлопнулось пространство, словно вырезанное из общего холода.
Владимир смотрел ей вслед долго, слишком долго, даже когда мех снова лег ровно и отгородил её от остального мира. Плечи его тяжело опустились, взгляд застрял в том месте, где исчез силуэт Киры. В груди у него пульсировало что-то вязкое, не дающее дышать.
Он шепнул едва слышно, но так, что ближайшие дружинники всё равно услышали:
— Почему ты так… со мной…
Слова стыдливо потерялись в пространстве между столом и огнём, но эхом ударили по лицам тех, кто стоял рядом. Ответа не было. Только дым от светильников поднялся выше, смешался с влажным воздухом под потолком, будто сам шатёр выдохнул за всех, кто не осмелился сказать ни слова.
Полумрак в её половине шатра лежал тяжело, словно в воздухе тянулась тонкая зола, мешающая вдохнуть полной грудью. Лучина, вонзившись угольком в серую пустоту, догорала — красный уголёк жил последними силами, отбрасывая на войлочные стены пятна, похожие на шрамы. Стены шатра вздрагивали от глухих порывов ветра, и сквозь каждую складку, каждую морщину материи просачивался сквозняк — холодный, цепкий, как чья-то чужая рука. От каждого непонятного шороха, словно кто-то скребся снаружи, шатёр казался ещё более зыбким и ненадёжным, будто огромная ладонь могла опрокинуть его в любой момент.
Кира не думала — просто вдруг оказалась на коленях, будто подрубленные ноги сами вывели её к лежащей у стены шкуре. Она уткнулась лицом в густой волосяной покров, холодный и пахнущий зверем, сжала в кулак комки меха. Резко, неровно втянула воздух. Горло свело судорогой, плечи подёргивались от рывков дыхания. Всё тело будто сжалось в плотный узел, остался только звук собственного сиплого вдоха.
Рядом, на низкой деревянной кроватке, спал Братислав. Он дышал неглубоко, чуть слышно посапывал, будто боялся потревожить чужую беду. Каждый его слабый выдох, каждое едва заметное сопение удерживали Киру от крика, от громкого, отчаянного плача, который уже бился в груди. Но судорожные рывки плеч остановить она не могла.
За тонкой стеной шатра скрипнул снег — кто-то прошёл совсем близко, тяжёлый шаг промял наст. Кира вздрогнула всем телом, подбородок резко ударился о шкуру, отчего по зубам стукнуло больно, слёзы сами навернулись на глаза.
— Спи… — прошептала она бессвязно, хотя обращалась не к сыну, а будто к самой себе. — Спи уже… да что ж…
Она сжала кулаки до хруста, ногти больно врезались в ладони, оставляя короткие, острые полоски на коже. Кровь стучала в висках, как барабан.
«О чём ты думала?», — этот вопрос вспыхнул внутри неожиданно ярко, перекрывая даже глухой гул ветра.
Судорожный вдох вырвался сам собой. Мех под лицом отдавал терпким, едким запахом: старая, подсохшая кровь, солёный пот, чуть влажный холод — всё это врезалось в сознание, как неумолимый отпечаток. Запах прижимал к земле, не давал уйти в себя окончательно, держал на границе между прошлым и настоящим, не давая забыться даже на миг.
«Что… любовь сильнее обычая? Смешная. Глупая. Думала, ты у него одна? Думала, он вспомнит, как смотрел на тебя тогда, в Новгороде, — и этого хватит?», — голос внутри звучал жёстко, почти насмешливо, будто говорила не она сама, а кто-то чужой, но слишком хорошо знающий её слабые места.
Губы задрожали, волна жара прокатилась по лицу. Она уткнулась в мех ещё сильнее, вжимаясь до боли, словно могла спрятать голос в густоте шерсти, как в темноте, и тем самым остановить мысли.
«Ты не жена. Ты — первая. Просто первая. А первая — это удобная. Полезная вещь».
Слова жгли, как соль на ране. Она тряхнула головой, коротко, резко — будто хотела вытрясти эту мысль из себя, выбить, как сор из ковра. Но она только плотнее въелась, потемнела, стала гуще и липче дыма, который висел в воздухе после тухлой лучины.
В этот момент порыв ветра снаружи врезался в стену шатра, ткань качнулась, затрещала натянутыми верёвками. Где-то рядом, за тонкой перегородкой, Братислав во сне тихо дёрнул рукой, зашевелился, будто что-то почувствовал. Кира отозвалась сразу, без раздумий, подползла ближе, осторожно, почти на четвереньках, едва касаясь прохладной ладонью его одеяла.
— Тихо… всё хорошо…
Снаружи раздался скрипучий, тяжёлый шаг — хруст снега, будто кто-то нарочно давил каблуком по корке льда. Чей-то силуэт замер совсем рядом, тень легла косо на стену шатра. Кира резко подняла голову, волосы прилипли ко лбу, дыхание сорвалось, оборвалось, будто кто-то сдавил горло изнутри.
Тишина сразу стала глухой, вязкой. Каждый звук слышался остро, болезненно: где-то за холстом поскрипывала упряжь, ветер выл между костыльками, а сердце стучало слишком громко, заглушая всё остальное. Она замерла, не смея даже шевельнуться, словно тело само понимало — лишний звук, и дверь в шатёр распахнётся.
Дыхание стало коротким, прерывистым. Кира медленно скользнула взглядом к входу — полог был опущен, но тряпка качнулась, когда снаружи ветер попытался сорвать её. Задышалось тяжело, будто воздух сгустился, как мед.
— Кира? — тихий голос Владимира, заглушённый полотном. — Ты не спишь?
Она закрыла глаза. Ладонь сама легла на рот, будто удерживая крик.
— Кира… я… можно я зайду? Просто… пару слов. Я не буду долго. Ты не… не закрывайся так сразу.
Холод начал подниматься снизу, тонкой полосой, будто ледяная вода просочилась под кожу — от живота вверх, до самой груди. Сердце будто провалилось куда-то глубоко, а всё тело стало медленным, неуклюжим.
Кира встала осторожно, будто каждое движение могло потревожить не гостя, а хищника, притаившегося у самого порога. Ступни скользнули по войлочному настилу, он зашуршал под тяжестью, но она сдержала дыхание, не позволяя себе выдохнуть громко.
Пальцы нащупали край шкуры, которая отделяла её угол, и откинули его в сторону — медленно, как будто трогала горячий, опасный предмет. Мех смялся, выпустил наружу ещё одну волну тяжёлого запаха. За шкурой всё казалось прежним, но темнее, теснее, и ветер, просочившись сквозь щели, сразу ударил в лицо сыростью и чужим страхом.
— Что?
Владимир протиснулся внутрь, придерживая полог рукой, чтобы не зацепить плечом натянутую ткань. Он был весь в снегу — белые крупинки налипли на воротник, подтаяли на щеках. Голова чуть склонена вперёд, будто ожидал, что вот-вот стукнется лбом о низкую перекладину.
Он огляделся быстро, взгляд бегал по теням, задержался на Кире. В лице его проступила тревога, не та, что бывает после долгой дороги, когда усталость тянет вниз плечи, а другая — растерянная, будто он увидел то, к чему не был готов. Челюсть подрагивала, губы были стянуты в тонкую линию, словно он пытался что-то сказать, но слова никак не складывались.
Снег с его сапог уже растаял, тёмные следы потянулись по ковру. Владимир стоял в проходе, всё ещё не решаясь сделать шаг дальше, будто ждал разрешения войти по-настоящему.
— Я… — он провёл рукой по шнуру на вороте, — я слышал, что ты не спишь. Я думал, мы… ну… что мы можем поговорить.
— О чём?
