— Кого? — Кира едва выговорила, голос утонул в тишине, как в снегу.
— Дочь полоцкого князя Рогнеду, — он сглотнул, голос стал сдавленным, лицо вытянулось. — Сватался, а ему… отказали. Вот теперь… говорит — возьмёт сам.
Кира не шелохнулась. Лицо оставалось ровным, словно высеченным из льда. Только рука, на которой она опиралась, слегка дрогнула, пальцы соскользнули по краю стола.
— Под стенами, значит, — её голос прозвучал глухо, будто издалека. — Идёт бой?
— Пока нет. Только окружили, — торопливо ответил гонец, взгляд его метался по комнате, как ищущий укрытия зверёк. — Город держится, но… там страшно, княгиня. Народ мечется, ворота закрыты, не выпускают никого. Ночью слышно крики. Говорят, князь приказал никого не выпускать.
— Он сам сказал это? — Кира наклонилась чуть вперёд, голос её стал тихим, почти шёпотом.
— Сам. Перед всеми, — гонец шумно выдохнул, вытер губы рукавом, оттёр грязь со щёк. — Стоит под знамёнами, не уходит. Сказал: «Кто прикроет — сожгу».
Кира качнулась, еле заметно. Пальцы её вцепились в край стола, ногти побелели. Кормилица в углу перекрестилась, прижала Братислава крепче к груди, лицо её вытянулось, взгляд стал стеклянным.
— Сколько дней уже? — Кира смотрела сквозь гонца, будто за его спиной, в невидимую пустоту.
Гонец не сразу ответил, пересохшим ртом водил языком по губам.
— Три, может, четыре, — пробормотал он. — Дорога вся в грязи, трудно было добраться. Мы шли… — он запнулся, сглотнул, взгляд его прыгнул в пол, — спешили.
Она коротко кивнула, будто внутри себя что-то решала или принимала.
— Кто с ним?
— Варяги. Его старшие. С Фарлавом, с Добрыней… все свои при нём. Много воев. Полоцк не выдержит, княгиня. Да и… — он осёкся, опустил голову.
— Что? — Кира резко вскинула взгляд, глаза её вспыхнули.
— Говорят, — выдохнул гонец, будто боялся даже повторять, — он сам кричал под стенами, что если не выдадут её, войдёт и возьмёт, как трофей. При всех. Люди не знают, что делать. Все напуганы.
Кира шагнула назад, задела плечом стену. Несколько секунд дышала тяжело, губы разом побелели, грудь резко вздымалась и опадала, будто она только что пробежала по снегу.
— Выйди, — тихо произнесла она, голос был ровный, почти ледяной.
Гонец не сразу понял, замер, глядя на неё.
— Что?
— Выйди, — повторила Кира, теперь голос прозвучал твёрже, разрезал воздух. — Пей, ешь. Потом придёшь к посаднику. Всё расскажешь, что сказал мне. Только… про трофей молчи. Понял?
— Да, княгиня, — гонец выдохнул, низко поклонился, ноги у него подкосились, он схватился за косяк и выбрался из светлицы, дверь за ним хлопнула с глухим стуком.
В светлице снова повисла тяжёлая тишина. Только веретено скатилось с лавки, глухо ударилось о доски, покатилось в сторону.
Кира не стала возвращаться на лавку — опустилась прямо на пол, к стене, обняла руками колени. Глаза её остались открытыми, уставились в мутное стекло, за которым Волхов тяжело темнел, словно свинец.
«Ты идёшь туда не как князь. Как палач».
Кормилица медленно положила Братислава в кроватку, укутала его, затем осторожно подошла к Кире, присела рядом, робко коснулась её плеча.
— Княгиня… не плачь, не надо, — тихо прошептала она, тянулась поближе, будто могла своим теплом что-то изменить. — Может, всё не так… может, весточка путает…
— Нет, — Кира покачала головой, слова звучали глухо, без силы. — Всё так. Я его знаю.
— А может, он по праву… — кормилица запнулась, взгляд её заметался, — ну, как у князей… — голос её оборвался под тяжёлым, холодным взглядом Киры.
— По праву? — Кира едва заметно усмехнулась, в этой усмешке звенела горечь. — По праву разрушать чужой дом?
Кормилица отвела глаза, сжала руки на коленях.
— Я не знаю, — едва слышно сказала кормилица. Голос её дрожал, и в нём слышалась неуверенность, простая, животная тревога. — Я просто боюсь.
— Я тоже, — выдохнула Кира, прикрыв глаза на миг. — Но боюсь не за них. За него.
— За князя? — кормилица растерянно вскинула глаза, будто не верила.
— Да, — коротко ответила Кира, провела ладонями по вискам, словно пыталась стереть тяжесть. — Потому что если он войдёт туда… назад уже не выйдет. Не тот выйдет.
Они замолчали. Тишину прорезал где-то вдалеке звон колокольчика — короткий, торопливый, будто кто-то гнал скот с двора. Звук был обыденным, но сейчас в нём что-то тревожило, резало слух.
Кира поднялась, медленно подошла к окну, задержалась у мутного стекла. За ним Волхов стягивался синевой, словно нависало что-то тяжёлое, непроглядное.
— Если осадит Полоцк, — она говорила медленно, каждое слово будто вытягивала из себя, — то завтра будут не гонцы, а беженцы. И кровь пойдёт сюда. По воде.
— Не говори так, — кормилица прижала руку к губам, шёпот вырвался сам собой. — Не накликай беду.
Кира обернулась, смотрела прямо, взгляд её был резким, тяжёлым:
— Это не я. Это он накликает.
Она двинулась к кроватке, медленно поправила мех у сына, посмотрела, как тот спит, дышит ровно, слабо всхлипывает во сне. Лицо Киры стало ещё бледнее, черты заострились.
— Он всё делает ради власти, — слова её звучали тускло, устало. — Только власть теперь как болезнь. Чем больше — тем хуже.
— Может, князь остановится… — пробормотала женщина, с надеждой, будто сама не верила в эти слова.
Кира посмотрела на неё с резкой, горькой усмешкой:
— Нет. Если начал осаду — значит, уже перешёл ту черту.
Пальцы её скользнули по медному кольцу на шее, холодный металл прожёг кожу. Это кольцо она когда-то вернула — тогда оно грело, теперь только тянуло холодом.
«Ты идёшь за славой, а возвращаешься с кровью», — промелькнуло у неё в голове, остро, как удар.
Кира подошла к окну, снова вгляделась в Волхов. За стеклом вода темнела, огонь в светлице мерк. В тусклом, зыбком отражении Кира увидела своё лицо — белое, как у призрака, глаза тёмные, не мигающие, будто чужие.
Светлица будто съежилась за ночь, стала теснее и мрачнее; тени от потолочных балок легли на стены, и в каждом углу таилась сухая, пронзительная тишина. Воздух стоял вязкий, с запахом несгоревших трав, серого дыма и чего-то неуловимо тревожного — словно незаметно утро подкрадывалось к дому, неслышно, с холодом под ребра. Братислав спал у неё на руках, лицо сморщилось, будто он слышал что-то за гранью сна. Кира покачивала его медленно, рассеянно, не в силах вырваться из круговорота собственных движений: одна рука держала, вторая чуть приглаживала ткань.
Дверь заскрипела, растворилась, не спросив разрешения. Кормилица вздрогнула, ловко спрятала дрожащие руки в складки фартука, опустила голову. Кира подняла взгляд — у самого порога стоял дружинник, широкий в плечах, борода слиплась от дождя, глаза блестели так, будто в них всё ещё отражался путь. На сапогах — глина, по плащу разошлись мутные разводы.
— Княгиня, — проговорил он негромко, не кланяясь, чуть выпрямившись. — Весть пришла. Из Полоцка.
Кира аккуратно передала сына кормилице; та взяла младенца обеими руками, крепко прижала к груди, и, заметно пошатываясь, унесла к кроватке. На мгновение в светлице стало особенно тихо — только угли трещали в очаге, где-то за стеной стукнул ставень.
— Говори, — Кира стояла напротив, руки дрожали, но голос сохранил твёрдость. Пальцы вцепились в ткань, ногти врезались в ладонь.
— Город пал, — дружинник пожал плечом, словно речь шла о делах повседневных, незначительных. — Быстро пал. Не держались. Никто не встал всерьёз.
— А люди?
— Какие? — он нахмурил лоб, брови сдвинулись. — Кто жив — жив. А кто нет... сами понимаете.
— Мне нужны слова. Не «сами понимаете», — она подошла ближе, почти вплотную, взгляд стал колючим, шаг — твёрдым. — Что там случилось?
Дружинник задержал дыхание, губы поджались в тонкую полоску, он хмыкнул, будто попытался скрыть растерянность.
