— Ну… — он переминался, — про всё это. Ты же… я вижу, что ты злишься.
— Я не злюсь.
— Да врёшь ты, — выдохнул он, но без злости. — Ты даже не смотришь на меня.
— Я не злюсь, — повторила она. — Я просто… устала.
— После такого… да кто бы не устал, — он кивнул, — но ты хоть скажи что-то. Нормально скажи. Не так, как там… при всех.
Кира качнула головой.
— А как «нормально», Владимир? Ты скажи. Чтобы я знала.
— Да я не… не знаю я. Просто скажи честно, что думаешь. Хоть раз. Без этого твоего… — он взмахнул рукой, — холодного тона.
— Хорошо. Думаю, что мне просто больно было.
— Так скажи! Скажи мне это, а не стой как… — он осёкся, — как будто я камень какой-то.
Кира отвернулась.
— Ты хотел две жены. Ты взял. Что тебе ещё от меня надо?
— Я не «две жены» хотел! — он резко шагнул ближе, но остановился, увидев её испуг. — Да не так это было. Я думал… я думал, ты поймёшь.
— Поняла, — она пожала плечами. — Уже.
— Нет, ты… — он запнулся, — ты не так поняла! Я же… я хотел… чтобы…
— Чтоб что?
— Чтобы ты осталась для меня… ну… важной, что ли. Чтоб… — он усмехнулся растерянно, — чтоб ты не думала, что тебя можно отодвинуть.
— Владимир… — она потерла висок, — ты сам это сделал.
— Да нет! — он вскинулся. — Я не тебя отодвинул. Я просто… я обязан был. Политика эта… союз… мне… мне сказали, что надо. Варяги. Эти… старшие. Если бы я отказал…
— А почему ты не сказал мне заранее?
Он открыл рот — и не нашёлся с ответом.
— Я… я думал… — он провёл ладонью по боку шатровой стены, будто искал опору. — Думал, не время. Думал, ты начнёшь спорить. А мне надо было… ну… чтобы всё прошло тихо.
— Тихо? — она коротко усмехнулась. — Это ты называешь «тихо»?
— Да я… — он шагнул ближе, — я хотел, чтобы ты не… не мучилась. Чтобы…
— Чтобы я не успела сопротивляться, — сказала она. Без гнева, просто как факт.
— Я, может, да. Может, так.
Кира сразу отвела взгляд, будто не могла выдержать его взгляда, словно от него становилось только теснее. Глаза ускользнули к кроватке, где спал Братислав. Маленькая фигурка под одеялом чуть шевелилась во сне, пальцы сжимали край простыни, лицо оставалось спокойным — так спят те, кого пока не тронули ни страх, ни тревога.
Она задержала взгляд на сыне, позволив себе на мгновение раствориться в его дыхании, слушать, как грудь поднимается и опускается, как во сне Братислав тихо сопит. В этот момент тень Владимира легла на кроватку, закрывая её собой. Кира сжала ладони, стараясь не выдать ни дрожи, ни слабости.
— Всё. Хватит. Мне правда тяжело.
— Я не хотел тебя ломать, — прошептал он.
— Поздно, — тихо ответила она.
Он резко поднял взгляд, будто хотел возразить, но Кира уже отвернулась.
— Владимир. Иди.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? Сейчас?
— Да.
— Ладно… — выдохнул он. — Ладно. Я… завтра… ну… мы поговорим. Если ты…
— Посмотрим.
Он кивнул коротко, будто сам себе что-то подтвердил. Повернулся и вышел. Полог дрогнул под порывом ветра, на мгновение поднялся — и снова опустился, слабо вздохнув по шву.
Кира смотрела на пустой проход ещё несколько ударов сердца, пока шаги не исчезли. Затем колени сами сползли на пол — тихо, почти беззвучно, будто силы покинули её так же внезапно, как он.
Ладонь медленно поднялась к шее. Медное кольцо было горячим, словно впитало её дрожь. Пальцы зацепились за край, и в следующее мгновение она сорвала его резким движением — так сбрасывают с себя что-то обжигающее.
Кольцо звякнуло о бок низкого шкафа, звон получился глухим, злым. Кира тут же схватила украшение, крепко, так что пальцы побелели, суставы выступили, будто костяшки хотели прорезать кожу.
«Не бросай. Не дай ему увидеть. Не дай никому».
Глаза остались сухими ровно три секунды — как будто в них был запас на маленькую гордость.
Потом её согнуло. Рывок пошёл из груди, тихий, без голоса, словно воздух сам выталкивал боль наружу. Плечи дрогнули, и всё тело сжалось, стянулось тяжёлым узлом.
Она уткнулась лицом в мех — тот был жёстким, холодным, пахнул звериным жиром, горелой лучиной и чем-то родным, но тяжёлым. Лоб упёрся в волоски, и Кира сильнее сжала кулак с кольцом, будто могла выдавить из него хоть какую-то ясность.
«Всё. Всё кончено. Больше — никаких «мы». Только держись. Иначе пропадёшь».
Братислав вздохнул во сне — тихо, беспомощно.
Кира подняла голову. Рука дрожала, когда она провела по щекам, размазывая слёзы и оставляя на коже тёмные полосы золы.
Она подняла взгляд в тёмный угол шатра. Смотрела долго, неподвижно, будто пыталась в этой темноте разглядеть то, чего уже не могло быть.
«Справлюсь. Надо. Всё равно надо».
И села ровно. Уже не плача
Глава 63. Кровь на снегу Полоцка
Светлица была тёплой, но воздух стоял тяжёлый, густой — словно за зиму в нём скапливалась вся усталость этого дома. Под самым потолком шуршали сухие пучки мяты и зверобоя, каждый их шевелящийся кончик отбрасывал тонкую тень на тёмные балки. Горький дух мёда, впитавшегося в доски, вперемешку с запахом воска и прелых трав, врезался в ноздри, оседал на языке.
В углу, на скрипучем стуле, кормилица укачивала Братислава: одной рукой придерживала его маленькую головку, другой ритмично поглаживала по спине. Она шептала слова — губы двигались, но голоса почти не было слышно. Девушка, чуть в стороне, у очага, покручивала веретено; нить тянулась ровно, пальцы двигались медленно, задумчиво, будто тяготились привычной работой. Огонь потрескивал, пламя бросало пятна по стенам, но даже эти живые отблески казались здесь чужими.
Тишина была не та, что приносит покой, а та, что давит, будто потолок опустился ниже, и дышать стало труднее. Вся светлица как будто замерла в ожидании — и ни у кого не хватало духу нарушить этот застой.
Кира сидела у окна. Локоть её вдавил подоконник, пальцы холодели, хотя от печи доносилось тепло. Она смотрела на Волхов, где лёд у берега уже начал темнеть, растрескиваться; вода под ним была мутной, неприветливой. Веки опускались, хотелось отвернуться, но что-то удерживало.
За дверью послышался шаг — тяжелый, нерешительный. Щеколда слабо дрогнула, потом дверь распахнулась с резким хлопком. Воздух в комнате вздрогнул, кормилица взвизгнула, Братислав в ответ пискнул, но быстро замолчал. Девушка у веретена резко подняла голову, веретено замерло в её руке.
— Княгиня! — голос у него был хриплый, будто простудился, и в этом звуке звенела какая-то безнадёжность. — Княгиня, гонец пришёл! Из-под Полоцка!
Кира резко повернулась. В проёме, обведённом сизым светом, стоял мужик — плечистый, но согбенный, будто груз за спиной стал тяжелее за последние версты. Одежда вся в пятнах, на штанах куски засохшей грязи, сапоги облеплены коркой. Шерсть кафтана сбилась клочьями, волосы спутались, у лба прилипли. Лицо серое, с красными пятнами под глазами, взгляд мутный, усталый — так смотрят только после бессонных ночей и долгого пути. Шапку сдёрнул резко, но не поклонился, как положено, замешкался, словно забыл, где он и перед кем стоит.
— От князя? — спросила Кира, резко вскакивая, стул скрипнул под ней. Голос её треснул, дрогнул, словно внутри что-то оборвалось. — Что там?
Мужик пошатнулся, шагнул вперёд, ноги заплелись, на миг показалось — сейчас рухнет прямо тут, на тёплые доски пола. Он подался вперёд, рука вцепилась в косяк.
— Там… — голос его был хриплым, с сиплым эхом, будто песок скрипел где-то внутри. — Осадил Полоцк. Сам… стоит под стенами.
— Осадил? — Кира повторила, будто не сразу осознала сказанное. Губы её побелели, глаза сузились, брови сошлись над переносицей. — Зачем?
Гонец поднял глаза — взгляд его был тяжёлый, как у человека, давно не видевшего ничего, кроме бесконечной дороги и плохих вестей.
— Требует, чтоб выдали Рогнеду.
Тишина натянулась в светлице, тянулась пронзительно, будто тонкая нить, готовая вот-вот оборваться. Даже дыхание стало слышнее. Веретено в руке девушки, которая сидела у очага, медленно замерло, скользнув по ладони, нить оборвалась на полу.
