— Хорошо. Скажу. Чтобы потом не говорили, что скрывали. — Он шагнул через порог глубже в комнату, неохотно отводя взгляд от мутного окна, за которым клубился холодный утренний туман. Тени на стенах шевельнулись за его спиной, как от ветра.
Кира осталась на месте, в пальцах всё ещё пульсировала боль — вонзились ногти.
— Как нет?
— Так. Зарубили его. На месте. В горнице своей, — дружинник медленно развёл руками, будто показывал на выдуманную кровь. По лицу скользнула странная, тяжёлая усталость.
— Кто зарубил?
— Наши. Варяги, — отчётливо, даже спокойно, без надлома, как о разделке кабана после долгой охоты. — По приказу. Чтобы… ну… чтобы без разговоров.
Кира на миг закрыла глаза, сдавленные веки дрогнули. Воздух стал еще гуще, будто бы все окна затянуло изморозью.
— А сыновья его?
Дружинник поёжился, потер шею, пальцы задержались на вороте, будто ему стало тесно в собственном облачении.
— Там же.
— Что значит «там же»?
— Ну… так же, — он с трудом подбирал слова, взгляд скользнул в сторону, будто искал выход. — Сопротивлялись. Кричали. Варяги их… ну… успокоили. Быстро.
Кира вцепилась руками в край лавки, резко вдохнула, спина выгнулась, будто бы кто-то ударил в живот изнутри.
«Не здесь. Не сейчас. Не показать».
— Детки были?
Дружинник нахмурился, глаза сузились, видно было, что не сразу понял.
— Какие детки?
— Рогволодовы. Младшие, — выдохнула она и рукой оперлась о край стола, чтобы устоять, хотя выглядела при этом почти спокойно.
— А… эти? — он пожал плечами, взгляд скользнул по полу. — О них не знаю. Говорят, кто-то успел спрятаться. Или увести. Кто видел? Там хаос был.
Кира провела ладонью по виску, пальцы прошли по коже медленно, не ради жеста, а чтобы хоть как-то удержать себя на ногах. «Всё кружится, надо держаться. Дыши».
— Владимир… — она попыталась начать, но голос будто исчез, осел в груди.
Дружинник подхватил быстро, даже с какой-то злой торопливостью:
— Князь ваш? Стоял рядом. Сказал: «Так надо». Он, знаете… — дружинник вдруг запнулся, замолчал на миг, подбирая выражение, — он был злой. Очень. Как будто… как будто хотел доказать что-то. Всем сразу.
Кира не отводила глаз, смотрела прямо, жёстко.
— А он сам бил?
Дружинник рассмеялся хрипло, коротко, этот смех был тяжелее любого ответа:
— Не хватало ему самому руки марать. У него для этого люди. Но стоял близко. Не ушёл.
— Стоял… и смотрел?
— Ага, — он кивнул. — Чтобы все видели: он — хозяин. Не игрок. Хозяин.
Кира резко отвернулась, шагнула к окну, будто её ослепил вдруг ударивший свет.
— И ты считаешь это… обычным?
— Княгиня, — дружинник развёл руками, плечи опустились, взгляд стал упрямым. — Это война. Что вы хотели? Чтобы поклонились, хлеб-соль поднесли, сказали: «Проходи»? Так не бывает.
Кира качнула головой, не веря услышанному, глаза уставились в одну точку, где на полу лежала полоска света.
— Но убить всех мужчин рода… — голос сорвался, она судорожно сглотнула. — Это… это…
— Это чтоб рот не поднимал, — перебил он коротко, будто рубил топором. — Чтобы другие знали, что если князь сказал — слушай. А не слушаешь — вот тебе пример.
Кира выдохнула негромко, почти беззвучно.
— Это не пример. Это… резня.
— Да ладно вам, — дружинник махнул рукой, голос стал грубее, усталый. — Что вы так? Это же не вы там стояли. Вам-то что? У вас всё тихо, тепло. Живы. Ребёнок жив. Мужчина ваш — сильный. Победил. Разве это плохо?
Кира обернулась резко, взгляд метнулся к нему, будто пронзил. Дружинник невольно отступил на полшага.
— Ты думаешь, я радуюсь? — она спросила тихо, но в голосе звенела сталь. — Думаешь, мне легко слышать, что мой муж… мой муж… стоит и смотрит, как убивают старика и его сыновей?
— А что ему было делать? — дружинник вздёрнул подбородок, губы поджались. — Надо было показать силу. Иначе его не будут слушать.
— А ты сам слышишь, что говоришь? — Кира шагнула ближе, почти вплотную. — «Показать силу» — значит убить безоружных?
— Они не безоружные были, — он нахмурился, в глазах мелькнуло что-то тёмное. — Они люди княжеские. Они опасные по роду.
— Мальчики опасные?
Он замолчал. Лицо будто окаменело, глаза опустились.
— Княгиня… так решено. Так бывает. Хуже, если бы город пал в драке. Тогда бы всё горело. А так… — он тяжело вздохнул, взгляд остался на полу. — Быстро сделали. И всё.
Кира вдруг тихо рассмеялась, этот смех был резкий, ломкий, словно сухая древесина треснула в печи.
— «Быстро сделали»… — Кира повторила, слова вырвались сипло, будто поцарапав горло. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Людей зарубили. Всех. Только потому, что он… он…
Дружинник перебил, не дав договорить, голос его стал жёстче, будто оправдывал не только князя, но и себя:
— Потому что так надо было. Чтобы дальше было проще.
Кира не отводила взгляда, смотрела в упор, не мигая, будто хотела прожечь дыру в его упрямстве.
— Вы все не понимаете, — проговорила она после долгой паузы, медленно, отчуждённо. — Вы думаете, что он вернётся отсюда таким же.
— А каким же?
— Человеком, — сказала она тихо, в каждом слоге стылая усталость. — Он вернётся не человеком.
Дружинник фыркнул, откинулся на пятки, губы скривились:
— Княгиня, вы потом сами скажете спасибо, что он сильный.
Кира отвернулась, плечи чуть повисли, она крепко вцепилась в край окна, чтобы не видно было, как дрожат руки.
— Иди, — глухо бросила она, не оборачиваясь. — Всё, что хотел сказать, ты сказал. Иди.
Дружинник пожал плечами, в голосе не было ни досады, ни обиды:
— Ну… как скажете. Я ещё зайду, если новые вести будут.
— Не надо, — резко перебила Кира, голос стал острым, как нож. — Пусть теперь приходят другие. Не ты.
Он усмехнулся, на лице мелькнула привычная насмешка:
— Как хотите. Но радоваться надо. Князь ваш — победитель теперь. Не мальчишка. К нему все прислушаются.
Кира медленно повернула голову, взгляд застыл, стал тяжёлым, ледяным.
— А когда он начнёт резать тех, кто прислушивается, ты тоже скажешь, что так надо?
Он не ответил. Губы поджал, взгляд ушёл в сторону, и только шаги по дощатому полу выдали спешку, с которой он хотел оказаться снаружи. Дверь за ним закрылась почти неслышно, без привычного скрипа — щёлкнуло дерево, и в светлице опять воцарилась сдавленная, вязкая тишина.
Братислав сопел в своей кроватке, укрывшись с головой, как будто ни одна тревога не могла пробраться сквозь детское дыхание. В углу слабело пламя, играя по стенам розовыми пятнами, будто и очаг устал и стал холодней.
Кира подошла к окну, ладонь легла на каменный подоконник, от него сразу потянуло стылым холодом. Сквозь стекло Волхов тёк тяжело и тихо, вода казалась тёмной, бездонной, в глубине таилась какая-то угроза, будто сам город дышал чем-то чужим и неведомым.
«Он прошёл ту черту. И я не знаю, кто теперь идёт ко мне обратно».
Страх впервые за много месяцев — не за себя. За него, за того, кто шагнул в темноту, чтобы вернуться другим.
Светлица дышала теплом, но в воздухе чувствовалась та невыносимая тяжесть, которую не разгонишь ни жаром, ни огнём. Между дубовыми стенами, под закопчёнными балками, будто скрывался слой промозглого холода — настойчивый, липкий, просачивающийся под рубаху. Кира сидела на широкой лавке, тесно поджав руки к коленям; пальцы немели, но она не замечала — взгляд упрямо был устремлён вниз, в рассыпавшиеся по полу тени. Сбоку, в низкой детской кроватке, Братислав мирно посапывал — ритмично, чуть посвистывая носом. Его дыхание казалось единственным живым звуком в этой комнате, где трещины в стенах, казалось, тоже дремали.
Дверь повела себя по-хозяйски — короткий, резкий толчок, и вот она уже скользит в сторону, впуская в светлицу острый сквозняк и запах мокрого снега. На пороге возник дружинник — тот самый, что не так давно бросал в комнату короткие слова про кровь на улице. Он тряхнул сапогом, сбивая крупинки снега, и прошёл внутрь, даже не глянув на Кирy, будто всё вокруг было не более чем часть его маршрута.
