Лицо его оставалось спокойным, чуть растянутым в уверенной, почти самодовольной улыбке — взгляд живой, прищуренный, словно в нём пряталась мысль, что приносит он в дом нечто необходимое, если не добрую, то уж точно полезную весть.
Он остановился у самого очага, ни на мгновение не замедлив шага, не дожидаясь ни разрешения, ни приглашения.
— Княгиня, — произнёс он громко, с той лишней уверенностью, какой обычно наполняют залы, но не тесные светлицы. Голос эхом отразился под низким потолком. — Есть новое. Из Полоцка опять гонцы приехали.
Кира медленно подняла голову, затенённые глаза чуть расширились. Губы дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но воздух застыл на вдохе — и слова не последовали.
— Вы… — дружинник сделал маленький шаг вперёд, понизив голос, — вы, княгиня, сядьте, пожалуй, покрепче.
Тяжёлая рука легла на спинку лавки — будто он сам искал опоры в собственной фразе. Кира не шелохнулась. Сидела так же, упрямо сжав ладони, не отводя взгляда от дружинника.
— Говори, — коротко бросила она, голос был усталым, будто проржавевшим от долгого молчания.
Дружинник шумно вдохнул, насмешливо выпятив подбородок, но не для того, чтобы вызвать смех, — будто сам себе требовал мужества.
— Ну… Значит… — начал он, глядя поверх её головы, — вашу княжну полоцкую князь наш увёз. Живую. Целую, если так сказать. Как трофей. Вот так.
Что-то щёлкнуло в тишине, будто в дальнем углу треснул сучок. Кормилица, сжав в руках кувшин, вздрогнула так, что посуда чуть не выскользнула из пальцев.
Кира медленно моргнула, как человек, к которому слова долетают с задержкой — будто сквозь толстое стекло.
— Что значит «трофей»? — спросила она тихо, не сразу найдя голос, и в этом звуке было что-то ледяное.
Дружинник пожал плечами, уставившись в пол так, будто слово его давно стало привычным — не требующим ни объяснений, ни оправданий.
— Ну… как бывает, — протянул он нехотя. — Взял силой. Увёз. Теперь она его. Всё просто.
Кира медленно выпрямилась, спина стала прямой, как струна, а пальцы сжались в костлявые кулаки.
— Ты… — губы пересохли, голос дрогнул, — ты сейчас что сказал?
— Что слышали, — пожал он плечами и чуть скривил губы в короткой усмешке. — Он же предупреждал их. Он же ясно говорил: если не выдадут по-добру, значит сам возьмёт. Ну вот и взял, как обещал.
— Силой? — Кира произнесла это так, будто в горле что-то застряло, будто требовала ещё раз услышать этот ужас наружу.
— Ну а как иначе? — развёл он руками, голос был обыденным, даже усталым. — Она ж сама бы не согласилась. Да что тут теперь — так всегда было. Война на то и война.
Кира наклонила голову, будто пытаясь удержать этот чужой, внезапно перекособоченный мир.
— Всегда было… — медленно, с холодом в голосе, повторила она. — Это ты себе так объясняешь?
— Да я ничего не объясняю! — фыркнул дружинник, вскинув подбородок. — Я говорю как есть. Мужчина берёт, что должен. Она княжна, трофей, лучший из возможных. Отец её мёртв, братьев не осталось. Кому она теперь нужна, кроме нашего князя? Он её защитит теперь. Своей сделал.
— Защитит? — Кира издала короткий смех, острый, как осколок. — Защитит… после того, как забрал силой?
Он глянул на неё, не моргая.
— Ну да. А что такого?
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — голос её был ровным, почти шёпотом, но в нём слышался холод — не от злости, а от усталости. — Или тебе… всё равно?
Дружинник нахмурился, глаза потемнели.
— Княгиня, не надо этих ваших слов. Я не для того пришёл. Порядок есть порядок. Мужчина должен брать, иначе никто не уважать не станет. Показал силу — теперь боятся. Это правильно. Для всех лучше. Даже для вас.
Она вскочила с лавки так резко, что дружинник, не ожидая, отшатнулся на шаг, будто испугался того, что в её глазах вдруг вспыхнуло.
— Ты хочешь сказать, — Кира тянула слова медленно, будто за каждым стоял камень, — что то, что он сделал… это нормально?
Дружинник вскинул подбородок, глаза сузились.
— А что такого? Князь взял женщину. Молодую, здоровую. От врага. Это… ну, обычное дело у нас.
Кира смотрела на него, не мигая, с какой-то мучительной настороженностью, будто он вдруг заговорил на чужом, неведомом языке, где каждое слово режет слух.
— Это не обычное дело. Это насилие, — произнесла она негромко, но так, что даже стены, казалось, прислушались.
Он закатил глаза, шумно выдохнул, будто устал от её упрямства.
— Ох… Опять вы за своё. Насилие… не насилие… Княгиня, честное слово, ну не так тут у нас заведено. Не выдумывайте, — брови у него сошлись, как у человека, который не раз сталкивался с такими разговорами.
— Не выдумываю?! — голос у неё на миг дрогнул, стал хриплым, но не поднялся выше шёпота. — Девочка… женщина… не важно кто. Она осталась одна. Вся её семья мертва. И в ту же ночь он… он…
— Да он ей ещё лучше сделает, чем кто другой! — не выдержал дружинник, перебил резко, будто боялся, что её слова могут разозлить и его самого. — Она теперь княжна княжеская. Богато будет жить. Никто к ней не посмеет, только он.
— Он её уже тронул, — тихо бросила Кира, не отводя взгляда. — И не спрашивал.
Дружинник пожал плечами — как будто это вовсе несущественно, что тут обсуждать.
— Да кому нужно, чтоб спрашивали? Он — князь. Он решает.
Кира задержала дыхание, губы сжались.
— А я? — спросила она очень тихо, голос будто упал в колодец. — Я его жена. Я должна… что? Молчать? Делать вид, что это… что это правильно?
Он посмотрел пристально, с какой-то тяжёлой оценкой, не торопясь с ответом.
— Ну… да, — медленно кивнул он, будто раздумывая, стоит ли говорить ещё. — Лучше молчать. Так для вас спокойней будет. Он же вас не бросил. Не бил. Сын у вас есть. Сидите тихо — и всё у вас будет нормально.
Кира сделала шаг вперёд, подходя совсем близко, и в голосе её стало что-то новое, очень ровное, холодное, как острая сталь.
— Ты… не понимаешь, — голос Киры был срывающимся, в нем звучало отчаяние, как трещина в стене. — Это не просто война теперь. Он… он сам стал другим. Он не тот уже.
Дружинник, устало оглядев светлицу, сжал плечи, будто отбивался от сквозняка.
— Да бросьте, — сказал он, глухо. — Он просто вырос, стал крепче. Мужик должен быть жёстким, иначе кто он тогда?
— А человеком? — спросила она, вскинув голову, — должен ли он быть человеком?
На лице дружинника появилась тень раздражения, будто она поставила ему слишком сложный вопрос.
— Княгиня… вы, правда, слишком много думаете. Это вам, поверьте, вредно. Мужик он для того, чтобы делать, а не разбирать всё по кускам. Сомневаться — значит проиграть. Всё просто.
Кира закрыла глаза — всего на секунду, но за это мгновение её плечи будто просели от тяжести.
«Он перестал сомневаться. Значит, теперь он может всё». Внутри всё стало жёстким, ломким, и когда она открыла глаза, взгляд был острым, точно лезвие ножа, которым только что сняли нагар с очага.
— Иди, — хрипло сказала она, губы побелели. — Пожалуйста, уходи. Не приноси мне больше вестей.
— Почему? — в голосе дружинника мелькнуло настоящее удивление, он чуть наклонился, будто и вправду не понимал. — Я же честно говорю, как есть. Чтобы вы знали, не скрываю…
— Потому что ты… радуешься, — тихо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Ты говоришь так, будто он добыл зверя на охоте. А он… взял человека.
Дружинник нахмурился, медленно потёр бороду, стараясь подобрать слова.
— Ну… — после долгой паузы пробормотал он, — если вам так тяжко… извините, княгиня. Я думал, вы сильнее будете.
Кира улыбнулась — почти не двигая губами, уголки рта дрогнули и тут же опустились.
— Я сильная, — сказала она. — Но я не бесчувственная.
Он посмотрел на неё с непонятным выражением, пожал плечами.
— Ладно… пойду, — бросил он, пятясь к двери. — Но вы не думайте дурного. Князь вернётся — увидите, всё уляжется.
— Нет, — очень тихо, у самого горла, выдохнула Кира. — Не уляжется.
