— Я не про землю, — перебила она, голос сорвался, стал тоньше. — Я про то, что ты… переступил. И уже не остановишься.
Он выпрямился, плечи расправились, в глазах сверкнул ледяной свет.
— Ну и что? Мне что, сидеть и ждать, пока кто-то меня обдерёт? Это война. Это власть. Такое бывает.
— Но ты изменился, — прошептала она, голос почти сорвался. — Ты жёсткий. Ты… чужой.
— Чужой? Я? После всего, что я делаю ради вас всех?
— Не ради меня, — тихо ответила она, уже не поднимая головы. — Не говори так. Не ради.
Владимир резко подался вперёд, шаги глухо зазвучали по доскам. Он схватил первый попавшийся кубок, тяжёлый, деревянный, с потёками по краю, в котором даже не было капли мёда, и с силой швырнул его о пол. Кубок покатился, подпрыгнул на трещине, звякнул, замер где-то у стены.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — голос стал громче, резче, будто он с трудом сдерживал себя. — Я вернулся домой, я думал… что ты… что ты хоть скажешь что-то нормальное. Тёплое. А ты…
— А ты? — спросила она тихо, не отводя глаз. — Что ты ожидал? Что я обниму тебя после того, что ты сделал?
Челюсть у него задвигалась, лицо стало ещё жёстче.
— Я ждал, что ты поймёшь.
— Я поняла, — ответила Кира. Голос у неё стал вдруг спокойным, почти отрешённым, как у человека, который смотрит на всё со стороны. — И именно в этом проблема.
— Значит, так? — сказал он очень тихо, будто слова резали горло. — Значит, мы теперь вот так будем?
Кира шагнула назад, не отступая, а словно отделяя себя, ставя между ними пустоту, чтобы не задохнуться.
— Я не знаю, как нам быть, — призналась она, еле слышно. — Я не знаю, кто ты теперь.
— Я князь. И точка.
— А я… — её голос стал почти шёпотом, — я теперь не знаю, могу ли жить рядом с этим.
Он шагнул вперёд, как будто хотел возразить, но застыл, руки бессильно опустились, плечи напряжённо задёрнулись к ушам. Комната стала тише, только лучина трещала, и за окнами вновь потянуло речной прохладой.
— Завтра поговорим, — бросил он через плечо, голос стал ровным, будто сталь, холодный, без тени сомнения. — Я устал.
Он не глядя двинулся к двери, шаг тяжёлый, твёрдый, плечи развернуты, походка размеренная, как у человека, который всегда уверен в своих решениях. Ткань плаща шуршала по полу, сапоги едва слышно скрипели, потом затихли у порога.
Кира осталась стоять посреди горницы, сжимая пальцы до белых костяшек. Она смотрела ему вслед — на широкую спину, на силуэт, что словно с каждым шагом становился дальше и недосягаемей. Видела, как тень его скользнула по стене, исчезла, как изгиб плеч казался теперь совсем чужим, тяжелым.
«Это уже не мой муж. Это кто-то другой. И хуже всего — я вижу, что ему так нравится».
Дверь закрылась глухо, не хлопком — щелчком задвижки, коротко и отчётливо.
В горнице снова воцарилась тишина. Пламя в очаге съёжилось, стало чуть меньше. Воздух, и без того тяжёлый, теперь будто стал ледяным — даже стены казались мокрыми, а за окнами слышался слабый плеск воды.
Горница погрузилась в полумрак — тёплый отблеск одной-единственной лучины дрожал на стенах, бросая на грубые доски мутные тени. Воздух казался густым, влажным, как если бы ночь медленно просачивалась внутрь, выдавливала тепло. Где-то в дальнем углу, в самом защищённом, спал Братислав, уткнувшись носом в локоть, лицо его почти исчезало в складках одеяла, только волосы светлым пятном — и редкое, прерывистое дыхание. Кира, сгорбившись, сидела у стены; шерстяной плат, который она накинула на плечи, тянулся до пола, а подол платья поджимался под колени. Влажный холод прокрадывался сквозь щели, покалывал кожу. Она ловила каждый звук: как щёлкнула в углях смола, как что-то тихо скользнуло за окном, — но шаги она услышала сразу, не разобрав их, будто они были ещё за пределами дома, и только потом, когда деревянная дверь издала долгий, цепляющийся за слух скрип, Кира расправила плечи.
В дверях возник Владимир — высокий, плечистый, он словно вплавился в тёмную рамку, не сразу переходя из холода наружной ночи в зыбкое тепло горницы. Тень за его спиной вытянулась по полу, тяжёлая, ломкая, как след от кованого сапога по снегу. Лицо его было закрыто полумраком, но осанка, привычное движение руки к косяку — всё в нём оставалось прежним, незыблемым. Он вошёл так, словно это было естественно: будто и не было разрывов, ни тяжёлых слов, ни молчания, ни странного отчуждения, которое в последние дни вязко тянулось между ними.
— Ты не спишь? — спросил он, голос у него вышел хриплым. Дверь закрыл локтем, опустил руку и стоял, будто не решаясь пройти дальше.
Кира не ответила сразу, лишь слегка пошевелила пальцами на коленях.
— Нет, — тихо сказала она, не поднимая головы.
Он задержался на месте, потом провёл рукой по взлохмаченным волосам, глянул на стену, словно ища опору. Сделал шаг, скрипнула половица.
— Я… — начал он, замявшись, — я думал, мы… ну… как раньше ляжем. Ты же… — запнулся, теребя край рубахи, — ты же не будешь опять… вот этого — холодного всего. Хватит уже.
— Не подходи, — ровно произнесла Кира.
Владимир резко остановился, брови взлетели вверх, в глазах мелькнула непонимание, смешанное с раздражением.
— Чего?
— Я сказала: не подходи.
В комнате стало как-то тесно — сквозняк прошёл по полу, сорвав с лавки полоску ткани. Он медленно выдохнул, щёки налились кровью.
— Кира, ну… ты чего? — шагнул ближе, голос срывался на раздражённое. — Хватит. Я устал. Я хочу просто лечь. Без разговоров.
Она подняла взгляд, в котором не было ни жалости, ни страха — только ледяная прямая линия.
— Тогда ложись один.
В комнате стало тяжелее дышать. Владимир сжал пальцы в кулак, ногти впились в ладонь — хрустнула фаланга, но он будто не заметил. Сквозь приоткрытое окно тянуло холодом, за стеной кто-то кашлянул — глухо, чуждо, как отголосок другой жизни.
— Это что ещё значит? — голос его дрогнул, он шагнул ближе, но всё ещё держался на расстоянии, будто боялся натолкнуться на стену.
— То, что сказала, — Кира медленно отпустила край платка, ткань упала на колени, она сложила руки поверх, пальцы сцепились, — Я не хочу спать с тобой.
— Чего… не хочешь? Почему?
— Потому что ты мне противен, — произнесла спокойно, будто констатировала чужую болезнь.
Он резко выдохнул, плечи рвануло вперёд, словно его только что ударили в живот.
— Ты аккуратней, — процедил он сквозь зубы, глядя мимо. — Не говори так.
Кира чуть склонила голову, едва заметно — в этом было что-то детское, упрямое.
— А как? — спокойно спросила она. — По-твоему, я должна молчать?
Владимир прищурился, брови сдвинулись, он поднял руку, будто хотел возразить, но слова застряли в горле.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — шагнул ближе, запах пота и тревоги повис в воздухе, но она подняла ладонь, остановила жестом.
— Стой там.
— Ладно… — он резко втянул воздух, губы побелели. — Объясни. Что вдруг? Что я сделал тебе сейчас?
— «Сейчас»? А до этого?
Воздух в комнате сгустился, как перед грозой. Владимир переминался с ноги на ногу, хмурился, будто от сильного запаха гари. За окном затрещала ветка, по стене пробежала тень.
— Это всё про Полоцк? Опять? — произнёс он сквозь зубы, с трудом удерживаясь от выкрика.
— Нет, — спокойно отозвалась Кира, но губы дрогнули. — Не только. Это про то, что ты… — она тяжело сглотнула, взгляд стал стеклянным, — что ты недавно свой… половой орган… подносил к другой женщине. Добровольно или силой — мне не важно. Мне… — голос сбился, она чуть понизила его, — мне мерзко даже представлять, что после этого ты пришёл ко мне. Как будто ничего не было.
Владимир вздрогнул, плечи его подались вперёд, пальцы затряслись — будто по спине прошёл ледяной ток. Глаза налились гневом, он втянул воздух, но вместо крика из горла вырвался сдавленный звук.
— Ты… ты сейчас специально? Чтобы меня оскорбить? — спросил он, голос уже срывался.
