— Ты мне скажи, Владимир… — её голос был мягким, но в нём звенела сталь. — Это правда твоя жена? Вот эта? — Она кивнула в сторону Киры. — Или это у вас служанки такие гордые ходят?
Дружина загудела негромко, будто волна прокатилась по тесному залу. Кто-то фыркнул — резкий, короткий звук, будто хотел показать своё презрение. У другого губы скривились в недовольной усмешке. Несколько человек взглянули на Владимира, не то ища от него реакции, не то желая понять, что будет дальше.
Кира стояла, не шевелясь, будто вросла в стену. В глазах у неё не было ни страха, ни мольбы, только усталое спокойствие.
Владимир нахмурился, складки пролегли на его лбу, взгляд стал тяжёлым, будто каждое движение, каждый взгляд в зале требовал от него решения.
— Рогнеда, не начинай.
— Я не начинаю, — она не убрала холодной улыбки. — Я спрашиваю. Чтобы понимать, кто тут кто. Потому что, — она оглядела Киру ещё раз, — кое-кто выглядит… ну… как служанка, не больше.
Кира тихо сказала.
— А кое-кто ведёт себя как гость, который забывает, что жив остался лишь потому, что его пожалели.
Вся горница будто разом вздохнула — воздух сдвинулся, кто-то шумно втянул дыхание, в углах заскрипели сапоги, пробежал тихий ропот. Ощущение, что стены сжались ещё теснее, пропуская сквозь себя этот глухой, сдержанный отклик.
Рогнеда обернулась резко, мех на плечах качнулся, свет скользнул по её бледному лицу. Взгляд её стал острым, тревожным, как будто она почувствовала угрозу там, где все остальные ещё ждали решения.
— Что ты сказала?
— Ты слышала, — ответила Кира.
— Ты… — княжна шагнула вперёд, глаза блеснули. — Ты дерзкая, да? Думаешь, раз он тебя… раньше к себе подпустил, то теперь можешь рот раскрывать?
Владимир поднял ладонь.
— Хватит. Обе. Я сказал: равны. Значит — равны.
Рогнеда повернулась к нему.
— Если равны, то почему она стоит с ребёнком, а я — тут? Почему она смотрит на меня, будто старшая?
— Я смотрю так, как мне удобно. Это не меняет твоего места.
— Моего? — Рогнеда усмехнулась. — Моё место — рядом с князем. А твоё? У очага? В хлеву? С тряпками?
— Моё — там, где я сама решу, — сказала Кира, не отводя взгляда от мутного окна, в котором отражался жёлтый свет лампы.
Владимир шагнул ближе, резко вмешался.
— Кира, хватит. Сейчас не время, — его голос был напряжённый, в нём чувствовалась привычная усталость. Он сжал кулаки, будто пытаясь удержать в себе раздражение.
Кира подняла голову, посмотрела на него холодно. В её лице не было ни страха, ни покорности, только упрямство, какое бывает у человека, слишком долго стоящего на своём.
— Я ничего не делаю. Я просто стою, — сказала она тихо, опуская руки вдоль тела. Пальцы дрожали, но она держалась прямо.
— Стоит… точно как служанка. Только больно дерзкая, — сказала она почти шёпотом, но слова резанули воздух, будто стекло хрустнуло под ногой.
Кира повернулась к ней полностью, плечи упрямо расправились.
— Я не служанка. И не трофей, — сказала она, выделяя каждое слово.
Рогнеда на мгновение побледнела, губы её чуть дрогнули, словно слова попали точно в открытую рану. Она отвела взгляд, устремившись куда-то в пол, где между половицами чернела пыль. Владимир заметил это — и с какой-то резкой поспешностью бросил:
— Всё. Разговор окончен. Вы обе — жёны. Привыкайте к этому, — сказал он, будто надеялся, что от его слов что-то изменится, хотя даже в тоне скользила неуверенность.
Тяжёлый воздух комнаты, с запахом копоти и мокрой глины, будто стал гуще. За дверью поскрипывали доски, а сквозняк поднимал с пола мелкую сухую грязь. Рогнеда медленно выпрямилась, осторожно расправляя складки на длинном тёмном одеянии.
В комнате пахло затхлым деревом и сырой золой. Свет проникал полосами, ложился на плечи всех троих, вырывал лица из полумрака. Рогнеда стояла, плечи ровные, подбородок чуть вскинут, в глазах — настороженность, холодная решимость. Она смотрела на Владимира, потом — на Киру, каждое слово выдавалось с трудом, но голос не дрожал.
— Хорошо, Владимир, — сказала она спокойно, тоном, который ничего не принимал. — Я привыкну. Но не думай, что я буду жить под одной крышей со… — взгляд метнулся к Кире, острый, оценивающий, — с этим.
Кира не отступила, взгляд не опустила, губы плотно сжаты, в глазах — упрямство и усталость. Она подняла подбородок, впитывая чужое презрение, но не собиралась прятаться.
— И я не собираюсь склонять голову перед теми, кто считает себя выше только потому, что пришёл с резнёй, — сказала Кира тихо, почти шепотом, но каждое слово отзывалось внутри, как удар.
Владимир стоял между ними, челюсть его была сжата так, что скулы выступили резче, глаза блестели от напряжения.
— Всё. Разошлись. Я сказал, — бросил он глухо, не глядя ни на одну.
Но никто не двинулся. Воздух стал тяжёлым, напряжение между двумя женщинами тянулось, как струна, вот-вот готовая лопнуть. Было слышно, как кто-то дышит слишком часто, чуть слышно — будто боится выдать дрожь.
Рогнеда шагнула назад, не отрывая взгляда от Киры, взгляд её был хищным, упрямым, в нём скользнул вызов.
— Посмотрим, кто из нас дольше выдержит, — сказала она почти шёпотом, но в тоне звенела сталь.
— Посмотрим, — коротко откликнулась Кира, не сводя глаз.
В комнате осталась только хрупкая тишина и запах недожжённого мха.
Тишина сгустилась, стала плотнее. Не громко, не на повышенных тонах — но так, что услышали все. В каждом углу, под самым потолком, разошлись эти короткие, твёрдые фразы. Лучина затрещала в темноте, отбросила дрожащую тень на стену.
Владимир стоял посередине — и впервые за всё время в его позе не было привычной твёрдости. Плечи чуть опустились, взгляд метался между двумя женщинами, а пальцы дрожали, хотя он пытался спрятать руки в складках пояса. Было видно, как медленно оседает на него ощущение беспомощности — решения, принятые им когда-то с уверенностью, вдруг начали жить своей собственной, чужой жизнью, как волки, разбежавшиеся по ночному лесу.
Две женщины, обе его жёны, не сводили друг с друга взгляда. В глазах у каждой читалась осторожность, холодная ярость, почти презрение. Всё в их лицах было напряжено: губы сжаты, скулы заострились, дыхание стало осторожным, почти неслышным.
Холодная война началась в тот миг, когда Кира не отвела взгляд, а Рогнеда ответила тем же — твёрдо, с вызовом. В углах комнаты поселился ледяной ветер — не от сквозняка, а от этой новой, не объявленной войны.
Владимир стоял между ними, но не мог больше быть стеной.
Светлица тонула в полумраке — лучина доживала свои последние минуты, мерцая красным огоньком, чёрная тень её плясала по деревянной стене, будто маленький нечистый зверёк. Воздух стоял густой, неподвижный, тёплый от углей и сырого дыма, пахло кислым молоком, пеплом и чем-то ещё, что въедалось в тряпки и стены с самой весны. В углу, на низкой кроватке, Братислав ворочался, поскуливая сквозь сон, морщил нос — и от этого казался особенно маленьким и беззащитным. Над ним качалась тень, медленно, как лодка на воде.
Кира сидела прямо у очага, забинтовав руки платком, дышала размеренно, будто считала каждый выдох, сдерживая себя, не позволяя голосу дрогнуть или пальцам разжаться. Тёмные круги под глазами, острые скулы, волосы сбились в комок на затылке. На щеке запёкся тонкий след сажи, который она не замечала.
Вдруг дверь отлетела в сторону — резким, чужим звуком, так что от него кольнуло в груди. В проёме выпрямилась Рогнеда — высокая, широкоплечая, в тяжёлом плаще, который тянул её вниз. Волосы рассыпались по плечам, огонь цеплял отдельные пряди, делая их ещё ярче. Глаза горели не только злостью, но и каким-то злобным, ледяным ликованием, губы сжаты в тонкую линию, скулы натянуты.
— Ты ещё не спишь? — резко бросила Рогнеда, не делая ни шага внутрь.
Кира медленно подняла голову, не торопясь, будто проверяла, выдержит ли шея этот вес. Она смотрела не на лицо — на ворот плаща, на горло, где вздрагивала жилка.
