— Нет, — ответила она просто, спокойно. — Чтобы ты понял, что я чувствую.
Он резко поднял голову, кулаки сжал так, что побелели костяшки. Развернулся, ударил кулаком по косяку двери — в комнате звякнуло, пыль поднялась с пола.
— Да ты… ты знать не хочешь, что я чувствую! — воскликнул он. — Мне тоже нелегко было! Мне… мне нужно было сделать так!
— Тебе нужно было, — согласилась она, слова тянулись холодными нитями. — А мне теперь… что? Делать вид, что меня это не касается?
Он сжал челюсть, жилка заиграла на шее, глаза стали узкими.
— Ты жена. Это нормально. Так бывает.
— Не бывает, — Кира покачала головой, взгляд её не дрогнул. — Не со мной.
Владимир шагнул к ней ещё, тяжёлый шаг скрипнул по доскам, тень легла на её ноги.
— Ты хочешь сказать, что я грязный? Так? Ты это хотела мне в лицо выплюнуть?
Кира не отводила глаз, взгляд её был твёрд, спокойный, даже слишком ясный — в нём отражалась не усталость, а что-то чужое, ледяное.
— Я хочу сказать, что я не обязана принимать тебя в свою ложу после того, что ты делал, — сказала она, пальцы медленно сомкнулись на одеяле, будто только это удерживало её от дрожи.
— Ты боишься? — спросил он глухо, низко, не поднимая глаз. — Думаешь, я что-то принёс от неё? Болезнь?
— Возможно, — честно ответила она, голос стал скупым, строгим. — Ты сам сказал: она была трофеем. Трофеи не выбирают, какие болезни у них внутри.
Владимир резко замолчал, скулы напряглись, на лбу пролегли морщины. Лицо стало каменным, губы сжались в тонкую линию.
— Это низко, — прошептал он, глядя куда-то в сторону. — Очень низко.
— Это правда.
Он шагнул вплотную, дышал часто, горячо, но Кира тут же отпрянула, всем телом ушла в стену, даже ладонями уперлась в бревно за спиной.
— Не трогай меня, — тихо сказала она, в голосе прозвучало едва заметное дрожание, но она не отступила. — Я не хочу твоих рук. Я не хочу твоего дыхания. Я… не хочу тебя рядом.
— Ты что, меня гонишь?
— Сегодня — да.
— А завтра?
— Не знаю, — тихо отозвалась Кира, опустила взгляд, уголки рта дёрнулись, — Но сегодня — нет. Уходи.
— Я вернусь. И мы поговорим нормально. Не так, как сейчас.
— Нет, — сказала она мягко, но твёрдо. — «Нормально» уже не будет.
Он вскинул подбородок, вдохнул резко, но слова так и не нашлись — только тяжёлое, хриплое дыхание наполнило комнату. Пальцы сжались в кулаки, плечи пошли вперёд, будто собирался что-то сказать напоследок, да рот тут же закрылся сам собой. Владимир резко отвернулся, шагнул к двери — ботинки глухо стукнули по доскам. Он вышел, хлопнув дверью сильнее, чем собирался, и звук этот разлетелся по тёмному дому, прокатился глухим откликом по пустым стенам.
Кира осталась сидеть в той же позе, не двигаясь. Плат на плечах вдруг налился тяжестью, словно промок от дождя. Она вглядывалась в стены, на которых дрожали тени от слабого огня, длинные, неуверенные, будто чужие.
В груди всё стянулось, за кожей пробежал мелкий озноб. Руки задрожали. Кира медленно спрятала их под плат, натянула полотно до подбородка, чтобы никто — даже сама — не видел этих беспомощных, неуправляемых пальцев.
В комнате снова повисла тишина, только лучина потрескивала, отбрасывая на стены неустойчивый свет.
Глава 64. Трофеи и кинжалы
Большая горница была набита людьми так плотно, что едва оставалось место для дыхания. Воины стояли плечом к плечу, варяги тянулись цепким рядом у дальней стены, слуги жались ближе к дверям, а посадник, мрачный и неподвижный, держался возле стола. Тишина стояла такая, что потрескивание лучины под потолком слышалось резче обычного, будто огонь сам боялся лишний раз шевельнуться. Воздух был тяжёлым — от дыма, от тесноты, от напряжения, что за ночь только уплотнилось и висело над всеми.
Кира стояла у стены, прижимая к груди Братислава. Лицо оставалось ровным, взгляд спокойным, движения осторожными. Платок скрывал её пальцы, и никто не замечал, как они дрожали. Она лишь крепче прижимала сына, будто так могла удержать собственные руки от предательской слабости.
Дверь распахнулась — резко, будто кто-то впустил внутрь порыв холодного утра.
Вошёл Владимир. Он двигался прямой, медленный, будто каждый шаг был отсчитан заранее и принадлежал не ему одному. Его тень скользнула по полу, вытянулась, коснулась ног ближайших воинов — и там воцарилась ещё более неподвижная тишина.
А за ним появилась Рогнеда. Бледная, вытянутая лицом от пережитого, но подбородок упрямо поднят, взгляд холодный, цепкий, как будто она цеплялась им за всё вокруг, чтобы не дать себе упасть. На ней была дорогая одежда, явно выбранная не ею: мех лежал неровно, чужой, тяжёлый; пояс — слишком широкий, будто давил на худые рёбра. Она шагала медленно, но не от слабости — скорее от того, что ей хотелось сохранить хоть какое-то достоинство среди этого тесного, гулкого людского взгляда.
Дружина стихла окончательно, будто воздух стал гуще. Кто-то кашлянул — неловко, коротко, сдавленно, словно звук вырвался сам и тут же был устыжен.
Владимир поднял руку, будто отдавал приказ, а движение его было таким тихим, что многие заметили его лишь спустя миг.
— Слушайте, — сказал он громко. — Все.
Шум стих, кто не успел повернуться — повернулись.
— Вот, — он указал рукой на Рогнеду, — третья жена моя. Рогнеда Рогволодовна. По обычаю жёны равны. Нет старшей и младшей. Перед людьми и перед богами — равны.
Рогнеда чуть вскинула подбородок — движение короткое, будто она услышала похвалу, которой никто не произносил. Но глаза её сразу нашли Киру, точно она уже знала, где та стоит.
Взгляд был долгий, прицельный, будто обводил каждую черту, не торопясь.
Он скользнул по простому платью Киры, тускло лежавшему на плечах после тяжёлой ночи.
По волосам, выбившимся из-под платка и распущенным от усталости, будто они тоже пережили свою тревогу.
По пальцам — крепким, рабочим, с тонкими белыми полосками на суставах, где Кира слишком сильно сжимала ребёнка, чтобы скрыть дрожь.
По самому ребёнку, одетому в простую полотняную рубаху, слегка помятую от сна и её рук.
Губы Рогнеды дрогнули — тенью, почти незаметно, но её хватило. Усмешка вышла холодной, сухой, как жест, который должен показать превосходство.
Кира подняла взгляд и посмотрела прямо на неё. Прямо, ровно, без всякого напряжения.
Спокойно.
Без страха.
Без поклонов.
Без попытки угодить.
И без единого слова.
Этого оказалось достаточно: уголок губ Рогнеды резко дёрнулся, будто она столкнулась с чем-то неожиданным, чем-то, что не укладывалось в её представление о том, как должна вести себя «такая» перед нею.
Владимир уловил это напряжение и сделал шаг вперёд, чуть меняя воздух вокруг.
— Ну? — он оглядел дружину. — Есть что сказать? Или кто-то против обычая?
Молчание разлилось по горнице тяжёлой полосой. Только у стены кто-то неловко переступил с ноги на ногу — сырая доска под сапогом скрипнула, будто сама не выдержала этой тишины.
Кира заговорила первой — тихо, но отчётливо, так, что каждое слово упало в воздух ровно и слышно:
— Мы услышали.
Рогнеда вскинула брови, удивление мелькнуло в её лице — будто не ожидала, что «смердовка» способна произнести хоть слово.
Владимир поднял взгляд на Киру. В его лице что-то дрогнуло — то ли раздражение, то ли растерянность, а может, короткая тень воспоминания о вчерашнем, о том, что между ними было сказано без лишних свидетелей. Но выражение это исчезло почти сразу, он, словно привычно, спрятал эмоцию за привычной невозмутимостью.
— Ну… — он сделал вид, что всё идет так, как он планировал. — Жёны мои. Вы должны… ну… ладить. Не устраивать детского. Это дом княжеский.
Рогнеда усмехнулась.
— Если тут есть кто-то, кому надо объяснять, как вести себя, то это не я.
— Я всё понимаю.
Рогнеда наклонилась чуть ближе к Владимиру, будто хотела сказать что-то на ухо, но громко, чтобы слышали все.
