Кира посмотрела на Рогнеду, в глазах её не было ни злости, ни страха — только усталость.
— Я уйду. Но запомни: мне не стены нужны. И не покои. Мне нужно, чтобы мой ребёнок был жив, — сказала она негромко, отчётливо.
Рогнеда вскинула голову, в лице мелькнула насмешка.
— И ты думаешь, я трону твоего ребёнка? Думаешь, я чудовище?
— Я ничего не думаю, — ответила Кира, чуть качнув головой. — Я вижу, что ты раненая. И раненые иногда кусаются.
Рогнеда резко отвернулась, плечи застыли, спина стала прямой, как доска.
— Проваливай уже, — бросила она через плечо.
— Ухожу, — сказала Кира просто, без гнева и обиды.
Она сняла мех с вешалки, укутала сына плотнее, прижала его к груди, медленно прошла мимо Рогнеды, не обернулась, не задержала шаг. Доски пола скрипнули под её ногами. Тяжёлая дверь светлицы тихо затворилась за нею, оставив Рогнеду одну.
В пустой комнате Рогнеда стояла, не двигаясь, потом прошептала едва слышно, глядя на потухший уголёк:
— Почему… почему она не боится меня?
А Кира, шагая в дальнюю, сырую половину терема, держала Братислава крепко, смотрела на его уставшее, тонкое личико, и в груди раздавалось только одно:
«Началось. Теперь — до конца».
Глава 65. Чужой наследник
Крик рассёк ночную тишину лагеря, словно остриё, высекая дрожь в чёрных палатках, сливаясь с порывами ледяного ветра.
Шатёр Олювы трясся, будто его сжимали гигантские невидимые ладони: холст дрожал на подпорках, скрипели верёвки, и сквозь ткань пробивались судорожные, рваные вопли — сиплые, с хрипотцой, на варяжском наречии, в котором угадывалась и боль, и отчаяние, и злость. Толпа мужчин, молодых и старых, кучковалась у входа, не решаясь приблизиться вплотную: каждый боялся не только крови, но и проклятия, висящего над этой ночью. Повитуха с плечами, как у старого солдата, седые косы стянуты узлом, стояла, расставив руки, будто готовая отбивать напор, и молчаливо буравила каждого взглядами — впустить могла только тех, кто нужен для дела.
Кира замерла рядом, едва дыша. Два шага до входа, но каждый казался пропастью. Она вцепилась пальцами в край полога, ткань под её руками натянулась, побелели костяшки, ногти врезались в ткань. Воздух вокруг был густым, пахло дымом, мокрой землёй, кислым потом и страхом.
Изнутри донеслось протяжное, животное рычание — будто зверь, загнанный в угол, звал на помощь или проклинал саму судьбу.
— А-а-а-а! Hel...! Helvete!
— Пустите, — тихо сказала Кира.
Повитуха скосила на неё тяжёлый взгляд.
— Некуда вам тут, княгиня. Тут и так людей хватает. Идите к своим.
— Там рожает жена князя, — сказала Кира ровно. — Я тоже жена князя.
— Жена-то жена, — буркнула повитуха. — Да только пользы от вас… вы в травах да в книгах. Тут кровь да кости, тут не книжки.
Внутри снова заорали, уже две голоса — Олюва и другая, молодая.
— Пустите, — повторила Кира чуть громче. — Я умею помогать. Я кровь видела не меньше вашего.
За спиной кто-то шепнул.
— Пусть идёт. Если что две головы лучше.
Повитуха сплюнула в сторону, отшатнула полог.
— Ладно. Только под ногами не путайтесь. И чтоб не пищать.
Кира шагнула внутрь, плотно притягивая за собой полог, и тут же в лицо ударило раскалённое дыхание палатки. Жара обжигала, влажный пот мгновенно выступил на лбу и в подмышках. Коптящая лучина низко нависала над входом, отбрасывая на стены причудливые, дёргающиеся тени, будто в шатре теснились не люди, а одержимые духи.
В глубине потрескивал очаг, багровые угли перебрасывали искры, освещая подвешенный над ними тяжёлый котёл. Туда клали травы, и с каждым новым вздохом в горле першило от пряного, резкого запаха — будто кто-то жёг полынь и острые семена. Поверх этого стоял удушливый дух пота, гари, крови и того особого, липкого страха, который висел над родами — страха потерять, страха не родить, страха увидеть мёртвого.
На низком ложе из старых овечьих шкур и рваных простыней лежала Олюва. Лицо блестело, словно намазанное жиром, волосы сбились в спутанные пряди, прилизались ко лбу, к вискам. Челюсти сжаты, так что скулы казались острыми, как лезвия, и вся она напряглась, выгнулась дугой, будто ждала удара. Ноги согнуты, ступни упёрты в край ложа, колени раскинуты — между ними темнело нечто живое, скользкое, залитое кровью, влажное в свете лучины.
Две повитухи склонились у её ног — их руки работали быстро, ловко, но движения были взволнованными, нервными. Одна поддерживала Олюву за бедро, другая вытирала ладонью лоб, нашёптывая что-то на ухо. Третья стояла у изголовья, торопливо разворачивала свёрток с чистыми тряпками, бросая в угол всё, что тут же покрывалось пятнами и становилось тяжёлым от крови.
— Vann! — прохрипела Олюва по-варяжски. — Vann! Faen ta deg!
— Воды ей! — выкрикнула одна повитуха. — Быстро!
Молодая девушка, не старше восемнадцати, рванула за ковшом, тот дрогнул в её руках, задел край котла, едва не опрокинув кипяток прямо на пол, — только брызги шлёпнулись на шкуру, подняв пар.
У неё тряслись пальцы, губы были прикушены, глаза расширены — она пыталась не смотреть на кровавую жижу у ног Олювы, а только на повитуху, которая глухо рявкнула:
— Осторожнее, живее, держи крепче.
Голос звучал хрипло, устало, но без злости — так лают, когда некогда объяснять.
Кира подошла ближе, едва не задевая ногой разбросанные тряпки. Воздух казался густым, липким, будто на вдохе попадал в горло тягучий дым. По ноге пробежал комок, то ли вода с пола, то ли кровь. На миг перед глазами всё поплыло: пятна на простынях, красные разводы на коже Олювы, бледные пальцы, цепляющиеся за всё, что под руку попадётся.
Всё внимание в шатре стянулось к низу ложа, к тому, что происходило между разведёнными коленями — всё было в движении, в тревожном шёпоте, в дрожащих руках.
— Что уже было? — спросила она тихо, глядя не на лица, а туда, где решается всё. — Воды отходили давно? Есть кровь сгустками?
Повитуха обернулась, зыркнула.
— Чего вы лезете? Вон… — она махнула рукой к голове Олювы. — Держите её, если хотите. Пусть не бьётся.
Олюва резко повернула голову, увидела Киру.
— Убери её! — прохрипела она, уже по-славянски, с варяжским акцентом, но вполне понятно. — Убери вон! Не хочу её! Пошла прочь!
Кира встретила этот взгляд спокойно.
— Я тебе не враг сейчас, — сказала она тихо. — Сейчас враг — кровь и слабость.
— Пошла! — Олюва попыталась дотянуться до неё рукой, но новую схватку поймало тело, и она выгнулась, завыла по-варяжски, слова уже смазались.
Повитуха рявкнула.
— Хватит! Будет вам тут ссориться! Княгиня, если пришли — помогайте. Нет — вон.
Кира кивнула.
— Давайте видеть, что к чему, — она подошла к Олюве с другого края, к её плечам, положила ладонь на горячий лоб. — Дыши. Как можешь. Вдох — выдох. Не держи всё внутрь, хуже будет.
— Не трогай меня… — прошипела Олюва, но отвернуться не смогла, тело снова сжало.
— Уже поздно выбирать, кто трогает, — спокойно сказала Кира. — Ты рожать хочешь живой или красивой?
Одна из повитух хмыкнула.
— Слова у вас странные, — пробормотала она. — Но дело говорит. Жён у князя много будет — а живая одна нужна.
Схватка налетела внезапно, как зимний шквал, — живот Олювы вздрогнул, натянулся, спина выгнулась в дугу, пятки врезались в постель. Она заорала, не удержавшись — крик был долгим, трескучим, словно кто-то выдавливал его изнутри раскалёнными руками. У Киры внутри будто что-то оборвалось — страх, сочувствие, старая боль, всё перемешалось в одно, но она не дрогнула.
Кира шагнула ближе, наклонилась, обхватила Олюву за плечи. Сквозь сорочку чувствовалось, как тело под ладонями дрожит, сжимается в попытке выдержать волну. Она стиснула пальцы крепче, вложила в них всю свою решимость, всё то спокойствие, на которое только была способна. Тяжесть её рук была устойчива, будто у корней дерева — держала Олюву, не давая сорваться, не давая утонуть в боли.
