У Киры перехватило горло. Она почувствовала, как сама чуть не заплакала от облегчения.
— Есть, — выдохнула повитуха. — Живой. Крупный… ого. Смотри, какой кабан.
— Дай… — прохрипела Олюва. — Дай мне.
Повитуха быстро перехватила пуповину, кивнула Кире.
— Верёвку.
Кира быстро протянула повитухе тонкую верёвку, намотала её на скользкую пуповину, потянула крепко, как когда-то учили её — в совсем другой жизни, в другой эпохе. Руки дрожали, но движения были точными. Потом — нож. Маленький, острый, с чистым лезвием. Она на мгновение задержала взгляд, сделала короткий, решительный срез — хрустнула плоть, кровь хлынула тонкой, быстрой струёй, уже не такой пугающей.
Повитуха откинула окровавленную пуповину в сторону, отступила, оставляя пространство. Всё происходило быстро, почти механически — мальчика осторожно, но без промедления подняли, вытерли грязной тряпкой, смяли слизь, промокли кровь.
Кира увидела, как малыш задвигался, морщась от нового, резкого воздуха. Его положили на живот матери, кожа к коже, чтобы дать тепло и запах — чтобы почувствовал, что он не один.
Олюва обхватила сына обеими руками, будто могла впитать его в себя, спрятать от всех бед. Она прижала его так крепко, что костяшки побелели, дыхание стало рваным. Глаза её горели диким, уставшим светом — и в этот миг она была сильнее любого в этом шатре.
— Сын… — прошептала она на варяжском, потом повторила по-славянски, коряво. — Сын… мой.
Кира отступила на шаг, вытирая ладони о тряпку.
— Имя будет?
Олюва подняла голову. Лицо у неё было белое, как полотно, но глаза светились странной, дикой радостью.
— Вышеслав, — сказала она. — Именем отца моего. Слышите? — голос её стал громче. — Вышеслав!
Повитуха хмыкнула.
— Хорошее имя. Громкое.
— Пусть князь слышит, — добавила Олюва, прижимая сына. — Пусть все слышат.
Одна из повитух уже брала мальчика на руки.
— Надо показать князю, — сказала она. — Пусть первый взглянет. Такой порядок.
Олюва зашипела.
— Осторожно! Не роняй! Я вижу тебя!
— Да не уроню я, не шуми, — буркнула повитуха. — Держу крепко.
Кира аккуратно завернула новорождённого в свежую, жёсткую от золы тряпку, прижала к себе на секунду — только чтобы убедиться, что он дышит, тёплый, сжав кулачки, — и, не оборачиваясь, шагнула к выходу. Дым жёг глаза, колени дрожали от усталости, но руки действовали на автопилоте.
Снаружи их уже ждали. Шум поднялся мгновенно: сначала низкие, затаённые голоса — кто-то звал, кто-то перешёптывался, — а потом гулко, грубо, раздалось радостное «О-о-о!», будто волна катится по берегу, набирая силу. Металл звякнул — один из варягов полоснул мечом по щиту, эхом ударило по ночи. За ним другой, третий, и вдруг вся толпа подхватила этот вой, хриплый, праздничный, полный напряжения и облегчения.
Кира вышла следом за повитухой, осталась в пологе — оттуда хорошо было видно, не быть самой на виду. Перед шатром полыхал костёр — крупный, горячий, со свистом рвущегося в небо дыма. Вокруг костра теснились варяги: широкие плечи, звериные шкуры, обнажённые руки, всё лицо в пыли и усталости. Владимир стоял впереди, ближе остальных. Щёки обветрены, взгляд тяжёлый, в уголках рта застряла невидимая боль — но в глазах вдруг блеснул тот самый живой свет, которого Кира не видела в нём после Полоцка, ни после долгих, холодных разговоров в тесном тереме.
Повитуха остановилась перед Владимиром, вытянула руки вперёд и подала ему свёрток — маленький, тяжёлый, всё ещё влажный, с глухо поскуливающим внутри комочком жизни.
— Князь, — громко сказала она. — Сын. Крупный. Здоровый. Голос громкий.
Владимир взял ребёнка осторожнее, чем брал меч. Развернул край тряпки, посмотрел. Что-то мелькнуло в глазах — мягкое, светлое, почти мальчишеское.
— Сын… — пересказал он, для себя. — Мой.
Потом поднял свёрток вверх.
— Сын мой! — крикнул он. — Вышеслав! Слышите?!
Лагерь взорвался ревом. Мечи ударили о щиты, кто-то присвистнул, кто-то заорал по-варяжски, слова тонули в шуме. Кто-то крикнул:
— Князь плодится! Добрый знак!
— Да будут сыновья бодры! — выкрикнул другой.
Кира не двинулась с места, спряталась в глубокой тени шатра. Пальцы снова судорожно вцепились в полог — в тугую, грубую ткань, пропитанную запахом дыма и крови. Костяшки побелели, но она не отпускала, будто только это удерживало её на ногах.
«Вот он, — усталый, пронзительно чужой голос в голове. — Всё ради него. Ради этого комка плоти, ради его крика, ради Полоцка, ради крови Рогнеды, ради того, чтобы Олюва сейчас почти погибла… Всё — ради него».
Владимир медленно принял свёрток из рук повитухи, будто боялся сдавить, сломать. Он осторожно опустил ребёнка на сгиб локтя, прижал к груди, склонился ближе, что-то прошептал — ни один звук не донёсся до Киры, только губы еле шевельнулись. На секунду его лицо стало мягче, дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то — тёплое, почти простое. И тут же всё это исчезло: брови сдвинулись, рот сжался в полоску, взгляд снова стал тяжёлым, каменным.
— Несите к матери, — сказал он. — Пусть… узнает, что всё прошло.
Повитуха мягко кивнула Владимиру, осторожно приняла Вышеслава обратно на руки. Малыш поскуливал, тянулся к теплу — она прижала его плотнее, завернула в тряпку так, чтобы не было видно ни капли крови, только слабо розовое лицо да сжатые кулачки. Медленно, не спеша, она пошла к шатру, держа ребёнка уверенно, как самое ценное, что есть на свете.
Когда она приблизилась к самому входу, заметила Киру в пологе, остановилась на секунду, взглянула прямо в глаза, будто взвешивала что-то невысказанное.
— Крепкий, — проговорила повитуха негромко, с усталой гордостью, как будто оправдывалась перед собой или перед ней. — Видала бы ты, как он шёл. Как камень.
Кира медленно кивнула, едва выдавила.
— Вижу.
Повитуха оглянулась на мгновение, прищурилась.
— Твой… тоже не хуже, — добавила она, как будто ей нужно было восстановить равновесие, чтобы не возникло ни зависти, ни упрёка. — Не думай дурного.
Кира кивнула снова, но слова почти не задели её, пролетели мимо, как ветер сквозь дырявую крышу.
«Теперь их двое, — крутилось в голове. — Два сына. Его. Если кому-то придётся уступить…».
Она оборвала мысль резко, будто перерезала пуповину — больше нельзя думать, нельзя примерять будущее, где кто-то должен уйти.
В шатре всё осталось по‑прежнему: тяжёлый, липкий жар, наполовину выдохшийся воздух, запах крови, дыма и страха. Олюва лежала, усталая, но живая, уставившись в потолок. Когда взгляд её скользнул к входу и увидел ребёнка в руках повитухи, губы вдруг расползлись в улыбке — жадной, хищной, почти звериной, но в то же время счастливой.
— Дай сюда, — хрипло потребовала Олюва, подняв голову с подушки. — Мой. Мой сын.
Повитуха аккуратно опустила свёрток на её грудь, едва заметно улыбнувшись уголками губ.
— Смотри, крикливый, — пробормотала она, — говорят, на отца твоего похож.
Олюва сразу прижала мальчика к себе, почти спрятала его от всех, зажала ладонями, будто опасаясь, что кто-то может забрать. Щёки её залились красным, губы тронула судорожная, полубезумная улыбка.
— Вышеслав, — с нажимом выговорила она, уткнувшись носом в тёплую макушку сына. — Ты слышишь? Твоё имя — Вышеслав. Не какое-то там… — она метнула короткий, острый взгляд на Киру, — простое.
Кира не шелохнулась, глаза были усталыми и равнодушными.
— Главное, чтобы живой был, — произнесла она тихо, спокойно, глядя куда-то в сторону. — Имя приложится.
— У него уже всё есть, — резко оборвала Олюва, глаза её потемнели. — Отец — князь. Кровь — сильная. Имя — от деда. Чего ему ещё надо?
— Чтобы его не убили, — сухо ответила Кира, глядя в потолок.
Олюва на мгновение прищурилась, приподнялась на локте.
— Кто тронет? Ты? Или твой… — она кивнула в сторону выхода, где-то там, в другом шатре, должен был спать Братислав. — Твой сынок?
