— Я никого не трону, — отозвалась Кира с прежней холодной спокойностью. — Я только буду помнить, что теперь у князя два сына. И что в этом мире обычно выживает не самый добрый.
Олюва усмехнулась, усмешка была кривой, но в ней уже не было злобы — только усталость и какая-то тревожная ирония.
— Я рада, что ты это понимаешь. Значит, будешь держаться тише.
— Посмотрим, — ответила Кира, взгляд упрямо не менялся.
Повитуха тяжело выдохнула, досадливо махнула рукой:
— Хватит. Она только родила. Ей сейчас не пререкаться, а дышать.
— Я уйду, — спокойно сказала Кира, глядя на пол. — Моя работа здесь закончилась.
Олюва задержала на ней взгляд, и в её глазах на миг мелькнуло что-то новое — слабый проблеск не то благодарности, не то неожиданного уважения. Может быть, просто удивление: Кира не просила ничего, не ждала награды.
— Эй, — позвала Олюва, когда Кира уже почти добралась до выхода, и голос её прозвучал неуверенно, будто запоздало. — Ты… зачем пришла-то? Могла не приходить. Никто бы слова не сказал.
Кира остановилась, обернулась, задержала взгляд на Олюве.
— Я не для тебя пришла, — ответила она просто, без всякой выдумки. — Для ребёнка.
— Для его сына, — поправила Олюва, голос стал колким.
— И для него тоже, — кивнула Кира, не споря.
Олюва хмыкнула, губы скривились в усталой усмешке.
— Очень… благородно. Прямо как в былинах.
— Нет, — спокойно сказала Кира, — просто я не хочу жить в лагере, где дети умирают из-за чужих обид.
Она развернулась, откинула полог, шагнула наружу.
Сразу ударил ветер — резкий, холодный, с дымком и вкусом надвигающегося снега. Лагерь за её спиной постепенно стихал: где-то слышались обрывки разговоров, смех, переклички, кто-то ещё пересказывал рождение, кто-то уже зевал и устраивался спать.
Кира шагала к своему шатру медленно, будто каждое слово, каждый радостный выкрик «сын княжий!» цеплялся за плечи, ложился тяжёлым грузом. Сердце стучало глухо, под рёбрами — острое ощущение, будто каждый взгляд, каждый крик впечатывался под кожу.
У входа в свой шатёр она на мгновение задержалась, прислушалась к тихому дыханию. Заглянула внутрь — Братислав спал, свернувшись клубком в мехах, уткнувшись лбом в согнутую руку, щека в полоске света от угасающего костра.
Кира опустилась рядом, осторожно пододвинула мальчика к себе, погладила по волосам, чувствуя, как тяжесть уходит, растворяется во мгле.
— Будем жить, — прошептала она ему в волосы, едва слышно. — Как получится. Главное — живыми.
«Теперь я не имею права ошибаться. Ни на шаг».
Вечер в лагере был длинным и тяжёлым. По окраинам гремели щиты, шли тяжёлые голоса, кто-то пел наперебой, кто-то спорил, кто громче всех видел, как малыш появился на свет. Но ближе к центру, где стояли шатры вождей и княжьи кони, шум постепенно стихал, всё становилось настороженным, будто за каждой тенью мог проскользнуть взгляд самого Владимира. Его приближённые ходили быстро, не задерживаясь, и никто не рисковал мешкать рядом без дела.
Кира устроилась у небольшого костра, подальше от веселящихся варягов. Рядом, укутанный в плотный мех, сопел во сне Братислав. Она несколько раз наклонялась, поправляла край одеяла, подоткнув под плечо — ветер становился всё резче, леденил щёки, задувал в ворот. Она смотрела на пламя, слушала, как с краёв лагеря доносится гул, а сама раздумывала, стоит ли вообще идти поздравлять. Всё было понятно: если не придёт — завтра будут шептаться, коситься. Повод найдут все: и Олюва, и Рогнеда, и варяги, и сам Владимир. Тут ничего не прощали — ни холодности, ни страха, ни гордости.
Кира медленно поднялась, стряхнула с плеч одеяло, осмотрелась. Ветер сразу вцепился в платье, коснулся шеи ледяными пальцами, но она быстро пошла к большому шатру, не давая себе времени передумать.
Стража разошлась молча, без взгляда, пропустила её внутрь. В шатре было душно, воздух висел плотным, будто в бане: жар от костра, густой дух мёда, терпкий пот, пролитое вино, и что-то ещё, острое, княжеское. Владимир стоял у стола, кружка ещё тёплая, не допита, разговаривал с Яном, широкоплечим варягом в кольчуге до колен. На столе лежал рог с мёдом, рядом кружились пары — кто-то всё время подливал, перемешивал, наливал.
Кира остановилась на расстоянии пары шагов, не привлекая внимания — и не скрываясь. Просто стояла, чуть в тени, почти у выхода. Владимир увидел её первым. Его лицо дрогнуло: сначала настороженность, потом что-то, похожее на усталое ожидание, и, возможно, едва уловимая тень той давней, грубой ночи, когда она бросила ему в лицо: «ты мне противен».
Он шумно выдохнул, облокотился о стол, затем коротким жестом отослал Яна. Варяг кивнул, двинулся к выходу, оставив их наедине среди густого жара и звона рогов.
— Ты чего тут? — Владимир говорил хрипло, устало, не поднимая глаз. — Тебе бы с сыном сидеть.
— Он спит, — спокойно ответила Кира, стоя прямо. — Я пришла… поздравить.
Владимир хмыкнул, поднял рог, покачал его в руке, не глядя в глаза.
— Поздравить, да? — голос был чуть насмешливый, будто защищался этим. — Ну давай. Поздравляй.
Она шагнула ближе, чтобы слова не затерялись в шуме, смотрела прямо, ровно.
— Поздравляю тебя, Владимир, — сказала Кира без дрожи, без улыбки. — У тебя теперь два сына. Это… важно.
Он вскинул брови, уголки губ чуть дёрнулись.
— «Важно», — передразнил он её голос, легко, будто играя. — Ты как будто чужого поздравляешь.
— Возможно, — сказала Кира спокойно.
Он поставил рог на стол, шумно, будто черту подводил, уставился на неё пристально, с нажимом.
— Говори прямо. Ты же не ради поздравлений пришла, я тебя знаю.
— Прямо? — Кира чуть кивнула. — Хорошо.
Она помолчала, медленно вбирая в себя воздух шатра, собираясь с силами. Потом сказала, не отводя глаз:
— Если бы я могла рожать ещё… я бы тоже от кого-нибудь родила. Не от тебя.
У Владимира на миг застыло лицо. Всё напряжение, что жилo в скулах, в подбородке, будто бы сжалось, сникло — он даже не моргнул, только побелели губы, взгляд стал каменным. Словно удар получил — негромкий, но меткий, без промаха.
— Чего? — он даже не сразу понял, ошарашенный, будто слова дошли только сейчас. — Что ты сказала?
— То, что услышал, — ответила Кира спокойно, не отводя взгляда. — Если бы могла. Но я не могу. Ты знаешь это.
Владимир напрягся, плечи стали широкими, жёсткими, как в бою.
— Ты… ты сейчас что, ревнуешь? Или мстишь? Или просто… говоришь, чтобы меня задеть?
— Я не пытаюсь тебя задеть, — ровно сказала Кира, голос не дрогнул. — Я сравниваю. Тебе можно рожать детей от кого хочешь, сколько хочешь, когда хочешь. А мне… нельзя даже подумать об этом. Хотя мы — по твоим же словам — равны.
Он провёл ладонью по затылку, замялся, шагнул ближе, чтобы слова не утонули в шуме.
— Кира, ну не начинай. Это… Ты же знаешь, у нас так не делается. У женщин… у жён князя… у них не бывает других мужей.
— А у мужей — бывает сколько хотят жён и детей, — сказала она жёстко. — Да?
— Да потому что… — он запнулся, глядя в сторону, будто искал помощь в темноте шатра. — Потому что так устроено! Это… обычай!
— Обычай удобен тем, кому даёт право, — не отпустила Кира. — Ты пользуешься. Почему бы мне не воспользоваться? Если бы могла — родила бы ещё. От другого. Чтобы знать, что у меня есть выбор.
Он уставился на неё, будто увидел впервые. В глазах металось что‑то настороженное, хищное.
— Ты… Ты бы правда так сделала?
Кира спокойно выдержала его взгляд. В комнате стало ещё тише, как перед грозой.
— Да, — ответила Кира ровно, не отводя взгляда. — Если бы могла. Раз мы «равны». Почему бы и нет?
Владимир шумно выдохнул сквозь зубы, уголки рта побелели.
— Ты сейчас говоришь так… будто специально хочешь, чтобы я взорвался. Ты понимаешь, что это… как измена звучит?
— А что? — спокойно спросила она, едва слышно. — Ты изменяешь — это законно. Я бы изменила — и что? Убили бы? Или просто перестали замечать?
