— Дыши, держись, — выдохнула Кира почти шёпотом, наклоняясь к самому уху, и слова растворились в гуле, в паре, в горячем, пропитанном страданием воздухе.
Вокруг мелькали руки, летели тряпки, капала кровь. Олюва скрипела зубами, выгибалась, но Кира не отпускала, удерживала, как якорь на самом дне разбушевавшегося моря.
— Тяни, тяни… — приговаривала старшая повитуха. — Ножками упирайся. Вот так. Не зажимайся.
Кровь лилась непрерывно, густая, вязкая, почти чёрная при этом свете. Она пропитывала старые тряпки, стекала по внутренней стороне бёдер Олювы, цеплялась за ноги, окрашивала каждый клочок ткани, до которого дотягивалась. Носки были мокрыми, пятна тянулись до самых щиколоток, в углу скапливались грязные свёртки, уже не пригодные ни к чему, кроме как выбросить за палатку.
Кира замерла, на миг оторопев от этого вида: «Слишком много, слишком…» Воздух стал тяжелее, грудь сжалась — пахло железом и чем-то прелым. Повитуха у ног Олювы стиснула губы, вскинула подбородок, но пальцы её дрожали, когда она ловко, но торопливо нащупывала между ног что-то скользкое, выскальзывающее. Взгляд у неё стал резким, злым, как у зверя, загнанного в угол. Тишину снова разрезал хриплый голос:
— Тряпку! Ещё одну! Живей, — выкрикнула она, не оборачиваясь, и сразу другая девушка кинулась к свёртку, запнувшись о край котла.
Кира подалась вперёд, ладони всё ещё удерживали плечи Олювы, стараясь не замечать, как быстро растёт лужа на полу.
— Сколько уже так?
— Час, может, больше, — буркнула та. — То тише, то как сейчас. Крови много, да. Но дитя крупное. Не выберется просто так.
— У вас есть крапива сухая? Или кора дуба? — спросила Кира быстро.
— Что? — не поняла молодая.
— Травы, — пояснила Кира. — Которые в котле. Что там?
— Девясил, шиповник, зверобой… — начала перечислять повитуха. — Ещё что нашлось по дороге.
— Дуба нет? Крапивы?
— Дуб коры немного есть, — вмешалась та, что у очага. — В мешочке. Мы для отваров брали, для мужиков.
— Неси, — сказала Кира. — Сейчас.
Повитуха фыркнула, но пошла. Олюва, отдышавшись, прошипела.
— Ты, что задумала, а? Отравишь? Да? Чтоб… тебя одну он… держал?
Кира вздохнула.
— Я бы не пришла, если бы хотела, чтобы ты умерла. Сама подумай.
— Ты… меня не любишь, — выдавила Олюва. — Я вижу. Глазами.
— Я тебя и не должна любить, — спокойно ответила Кира. — Но я не хочу, чтобы твой ребёнок умер у меня на глазах. Этого я точно не выдержу.
Повитуха принесла мешочек, кинула Кире.
— Если знаешь, что делать — делай, — буркнула. — Только не мешай.
Кира разорвала рот мешочка, понюхала, кивнула.
— Ставь ещё воды, — сказала она. — Быстрее. И… — она взглянула на кровяные тряпки, — чистых тряпок ещё готовьте. И верёвку. Плотную, чистую.
— Зачем верёвка? — подозрительно спросила молодая.
— Перевяжем, — коротко ответила Кира. — Чтоб кровь лишняя не уходила.
— Она что, голову отсечь хочет? — пробормотала та.
— Пуповину, дурочка, — рявкнула старшая. — Делай, что говорят!
Кира пошла к очагу, насыпала горсть коры в кипяток, помешала деревянной ложкой. Голова гудела от криков Олювы. Внутри тоже что-то кричало: «Ты что делаешь? Ты её спасать идёшь? Ту, что забрала у тебя мужа? Что родит ему соперника твоему сыну?».
Она сжала зубы.
«Я не могу смотреть, как кто-то умирает вот так. Даже если…».
— Эй, — крикнула повитуха, — княгиня, не в ступор! Она опять орёт, как резаная!
Кира вернулась с ковшом.
— Это пока отвар, чтобы внутри не всё развалилось, — сказала она. — Остудим чуть. Держи её голову.
— Не буду пить! — Олюва резко дёрнулась, увидев ковш. — Не буду… ты… ты меня отравишь…
— Да сдохни тогда, — выдохнула одна из повитух, усталая до предела. — Тут все бегают, падают, а ей ещё выбирать. Пей, сказала! Или сама ухаживай за собой!
Кира села рядом, придержала голову Олювы.
— Слушай, — тихо сказала она, наклоняясь так, чтобы только она слышала. — Хочешь ты или нет, но сейчас только мы трое с тобой и с твоим ребёнком. Князя тут нет. Варягов тут нет. Есть только твоя матка, которая сейчас вывернется. Если ты чуть-чуть поможешь себе — будет шанс. Если нет — тебя просто унесут в снег. Всё.
Олюва смотрела на неё зло, но в этом взгляде на миг мелькнул страх, настоящий.
— Что там в ковше? — хрипло спросила она.
— Травы, чтобы кровь не бежала как река, — ответила Кира. — Я пила, когда сама… — она сглотнула, — когда мне было плохо.
— Ты выжила? — спросила Олюва, губы дернулись.
— Видишь.
Олюва закрыла глаза.
— Ладно. Дай. Только если умру — с собой заберу.
— Попробуй, — тихо сказала Кира.
Она поднесла ковш к губам Олювы. Та отпила, пролив половину на подбородок. Повитуха сразу приложила тряпку к её губам.
— Всё, хватит, — буркнула она. — Ей сейчас не пить — тянуть.
Схватка накатила снова. На этот раз тело Олювы вынесло звук, больше похожий на рычание.
— Тяни, тяни, — приговаривала старшая. — Вон уже головка показалась. Видишь? — она бросила взгляд на Киру. — Сильный будет. Как камень.
Крови меньше не стало, но в движениях повитух появилась собранность.
— Кира, иди сюда, — рявкнула старшая. — Вот сюда руку. Держи тряпку. Как скажу — жми.
Кира шагнула вперёд, обойдя повитух, не раздумывая — больше не существовало ни прошлых обид, ни тех слов, что были сказаны раньше. Только она, Олюва, тугой круг боли и крови. Всё остальное стерлось. Она стояла у самых ног, чувствуя липкую теплоту под босыми ступнями, слыша, как с каждым вдохом в груди саднит страх.
Между разведёнными коленями, сквозь грязные и наскоро подложенные ткани, вдруг мелькнуло что-то бледное — небольшое, словно рыба, вынырнувшая из глубины: скользкий, мокрый комочек, светлая кожа, алый отблеск крови. Кира едва успела разглядеть это пятно, как оно исчезло в тени, затерялось под руками повитухи, вновь заслонённое кровью и лохмотьями тряпок.
Всё внимание в шатре теперь было приковано к этому пятну, к скользящему движению между тканями и шершавыми пальцами, к тугому дыханию Олювы, к их общей, почти животной надежде, что всё закончится хоть чуть-чуть легче, чем начинается.
— Вдох… — зашипела старшая повитуха, — выдох. Не вопи, а тужься. Внизу дави, слышишь? Не горлом!
— Не могу… — выплюнула Олюва. — Болит… всё… вытащите уже его!
— Никто за тебя не вытащит, — резко сказала Кира. — Только ты.
— Заткнись! — рявкнула Олюва, и сразу же завыла.
Ещё одна схватка. На этот раз повитуха схватила ребёнка руками, Кира прижала тряпку там, где кровь шла потоком.
— Пошёл! — крикнула повитуха. — Ещё! Ещё! Давай, варяжка, не подведи!
Всё случилось будто внезапно: спина Олювы, только что выгнутая в судорожной схватке, внезапно осела, плечи вдавились в подушки, лицо стало тусклым, почти серым. Жилы на шее дрожали, дыхание сбилось, потом вовсе стихло — и в этот миг повитуха, нагнувшись, ловко, но с дрожью в руках, вынула из кровавого мрака что-то тяжёлое, скользкое. Её пальцы обхватили маленькое тело, ещё покрытое слизью, сжимая так, чтобы не уронить на пол.
Внутри шатра замерли все, будто само время остановилось. Даже огонь в очаге перестал потрескивать, только пар шёл от котла да капала кровь с тряпок. Несколько долгих секунд царила та самая тишина, когда никому не хватает воздуха: ни Олюве, ни Кире, ни тем, кто стоял у стен, прижимая ладони к груди.
Эта тишина была мучительной, как затянувшийся выдох — и никто не смел первым её нарушить.
— Он… — начала молодая, голос дрогнул.
— Молчать! — старшая перевернула новорождённого, резко хлопнула по спине.
Кира замерла, не выдыхая, не позволяя себе даже моргнуть. В ушах стоял гул, будто в самую глубину головы проникла тишина, и каждая секунда длилась бесконечно. Она ощущала, как у неё на спине стекает пот, а пальцы онемели, впиваясь в плечо Олювы. Всё внутри затихло в страшном ожидании.
Вдруг раздался тонкий, резкий звук — первый вопль, дрожащий, злой, отчаянный, как у дикого зверька, которого вынули из холода в жар. Крик разрезал тишину, ударил по нервам, заставил всех, кто был в шатре, вздрогнуть. Живой. Не просто звук — подтверждение того, ради чего все терпели, ждали, боялись.
