Он шагнул ближе, почти навис, тень упала ей на лицо, дыхание стало горячим, с запахом мёда и усталости.
— Я изменяю не потому, что хочу. А потому, что мне нужно было получить союз. Детей. Поддержку варягов. Чтоб держать землю.
— А мне что нужно? — спросила Кира, чуть склонив голову.
— Не знаю, — вырвалось у него глухо, резко. — Скажи сама. Что тебе нужно?
Она посмотрела на него, едва заметно улыбнулась — улыбкой усталой, без радости.
— Свободы. Или хотя бы честности.
Он нахмурился, морщины прорезали лоб, брови сошлись.
— Кира… ты такая сегодня… — он замолчал, подыскивая слово, — колючая.
— Я просто говорю вслух то, что раньше шёпотом думала, — тихо бросила она.
Он резко отвернулся, налил себе мёда, отпил большой глоток, поставил рог с силой — капли мёда разбежались по столу.
— Я не хочу ссориться, — устало сказал Владимир. — У меня сегодня сын родился. Ты могла бы хотя бы не… вот это всё.
— Думать я перестать не могу, — спокойно возразила Кира. — Я смотрю на Олюву, слышу, как она кричала от боли, вижу, как ей поднесли ребёнка… и понимаю, что она теперь мать княжеского наследника тоже. А я… только мать первого. До времени.
Он резко повернул голову, в глазах полыхнуло что‑то острое.
— Ты что, думаешь, я твоего трону? Или отдам? Или… перестану считать сыном?
— Я думаю, что теперь у тебя выбор, — произнесла Кира с тихой уверенностью. — А выбор делает мужчин жестокими. Всегда.
Владимир подошёл вплотную, ухватил её за плечо, пальцы легли крепко, почти больно.
— Послушай. Братислав — мой сын. Первый. Я его никому…
— Но ты уже наплодил второго, — перебила его Кира жёстко. — И третьего тоже наплодишь, если понадобится. И четвёртого.
Владимир закрыл глаза, будто собирался с силами, сдерживал что‑то внутри.
— Ты хочешь, чтобы я перестал? Чтобы никого больше не брал? Только тебя?
— Хочу, чтобы ты признал: мы никогда не были равны, — спокойно сказала она. — И что твоя свобода — это моя боль.
Он задумался, сжал челюсти, взгляд стал тёмным, напряжённым. Вся тяжесть этих слов легла на него на мгновение, он по‑настоящему задумался. Но ненадолго — быстро вернул себе прежнюю уверенность.
— Кира… ты… — он опустил руку, сдвинулся чуть в сторону, — ты знаешь, что я не могу жить иначе. Я князь.
— Я знаю, — ответила она устало. — Вот поэтому и сказала: будь у меня возможность… я бы тоже родила от кого-то другого. Хоть раз в жизни сама бы выбрала.
Владимир горько усмехнулся, плечи у него опустились, как будто из него вынули весь воздух.
— Вот тут ты меня добила, — сказал он, не отводя взгляда. — Это даже не о ревности. Это ты мне показываешь, что можешь жить без меня. И хочешь.
— Я уже живу без тебя, — тихо ответила Кира. — Просто в одном лагере.
Он долго смотрел на неё, в этом взгляде было всё: обида, злость, усталость, непонимание и что‑то новое, тяжёлое, с чем он не знал, что делать. Он будто оценивал её заново, не как женщину или жену, а как противника, равного по силе.
Потом сказал, не сразу, слова шли медленно:
— Ты всё равно не смогла бы. Родить ещё, я имею в виду. Ты… — он запнулся, взгляд стал мягче, — ты же… после родов… врачи говорили…
— Знаю, — ответила Кира. — Знаю, что не смогу. Поэтому и говорю: если бы могла — сделала бы.
— Чтобы уколоть меня?
— Чтобы вернуть себе хоть что-то, — сказала она. — Хоть иллюзию равенства.
Он хмыкнул, коротко, без радости.
— Равенства не будет. Ни у кого.
— Тогда не говори это слово, — ответила она.
Он кивнул. Медленно, с усталой тяжестью в каждом движении.
— Ладно. Понял, — тихо сказал Владимир, и голос у него стал ровным, как после долгой драки.
Повисло молчание. Тяжёлое, вязкое, ни один из них не пытался его нарушить. В палатке было слышно, как кто‑то на улице грохочет по щиту, как ветер подхватывает обрывки песен.
Потом он всё-таки произнёс:
— Спасибо… за то, что помогла Олюве. Мне сказали.
— Я помогла ребёнку, — спокойно ответила Кира. — Не ей.
Он кивнул, будто принял, не стал спорить.
— Но всё равно… спасибо.
Она коротко кивнула, не глядя в глаза, не улыбаясь.
— Пойду к сыну, — сказала она, чуть тише.
— Иди, — отозвался Владимир, чуть отступив.
Она повернулась, чтобы уйти, но он вдруг задержал её голосом:
— Кира… если бы… если бы у тебя был другой муж — ты бы правда захотела от него ребёнка?
Кира не обернулась, стояла у выхода, в полутьме.
— Если бы он не резал города и не приносил в шатёр чужих плачущих женщин — да. Возможно.
Она откинула полог и вышла в ночь, не глядя назад.
Владимир остался стоять у стола, с рогом в руке, в одиночестве. Впервые за всю эту ночь он не ощущал себя победителем, не чувствовал силы. Только тянущее, тревожное чувство, будто слова Киры попали в самое уязвимое, то место, о котором он сам боялся думать.
Глава 66. Яд братской крови
Светлица дрожала от тёплого, перегретого воздуха и густого, навязчивого запаха сушёных трав. Всё казалось слишком плотным, будто стены стали ближе, а пол под ногами набрался вязкости. Кира сидела на низкой скамейке у маленького, мутного окна, ладонь вытянута на подоконник, где холод от бревен медленно вползал в кожу, остужая застывшие пальцы. За окном Волхов потемнел и подтаял, вода блёклая, мутная, с зелёной пленкой у края, а глина на берегу расползлась рыхлой полосой. Кира смотрела туда, не моргая, ресницы стали тяжёлыми, будто каждая секунда резала глаза. Внутри всё цепенело от тишины, слишком давящей, непривычной.
Слева за плечом мерно, без устали постукивало веретено — сидела рыжеватая, почти девчонка, тихая, глаза в пол, худые пальцы едва касаются нити. Остальные девушки тоже молчали, затянутые в платки, приглушённый запах свежей шерсти, горячей пряжи и простого мыла стелился вокруг, напоминая, что это обычный, рабочий день.
Кира не слышала их, будто сидела в другой, отдельной комнате.
В голове стучала мысль: «Почему так тихо?.. Почему сегодня всё вымерло?» — откуда эта пустота, будто сама светлица разучилась жить.
Она хотела дотянуться до бортика колыбели, что стояла чуть в стороне, просто коснуться, убедиться — дышит ли сын, двигается ли грудная клетка, тёплый ли лоб. Но не пошла: боялась, что дрожь пробежит по рукам и её кто-нибудь увидит, скажет вполголоса что-то обыденное, хозяйственное, — и она не выдержит, сорвётся, скажет грубо или вспыхнет слезами.
Вдруг дверь распахнулась — резко, с сухим ударом о стену. Полотнище замахало, ветер ворвался острым, непривычно резким дыханием, будто кто-то только что выдохнул слишком сильно. Первая минута была тянущейся — не голос, а именно свист, скрип, шелест. Девушки подскочили, кто-то уронил из рук прялку, катушка глухо ударилась об пол, покатилась в угол.
Гонец стоял в проёме, раскачивался на ногах. Щёки у него осели, впали, сапоги облеплены чёрной глиной, губы потрескались и кровили. Сначала он даже не пытался говорить — только жадно хватал воздух, грудь тяжело поднималась, будто он бежал через весь двор, не останавливаясь, прямо до светлицы.
Кира поднялась со скамьи, медленно, осторожно, будто тело принадлежит другому человеку, и всё внутри закрутилось, сердце подбросило так резко, что ей показалось — сейчас сорвётся наружу.
— Ты откуда? — голос у Киры сразу треснул, она спешно прокашлялась, будто счищая с горла невидимую корку, потом снова посмотрела на гонца, в глазах осталась только тревога. — Что случилось?
Гонец дрожащей ладонью торопливо вытер лицо, размазывая по щеке грязь и свежие потёки. Пальцы у него были красные, ногти в земле, из-под рукава виднелся рваный рукав.
— Княгиня… я… — он выдохнул тяжело, кивнул куда-то вбок, будто там могла быть нужная поддержка или нужное слово, — мне велено… мне велено прямо к тебе.
— Говори, — коротко сказала Кира, почти хрипло, не отрывая взгляда, чувствовала, как внутри что-то тонко сжимается, будто всё холоднее становится от каждого вдоха.
