Кира подошла к колыбели, остановилась рядом, медленно опустила пальцы на край, держась за дерево, чтобы не рухнуть прямо здесь, среди людей, среди тревоги. Доски были тёплыми, гладкими от времени.
— Всё, — сказала она глухо, не поворачиваясь к мужчинам. — Ждём новую весть. И никому не говорим, пока не узнаем точно. Ни слова.
Она медленно выпрямилась, плечи застыли, волосы прилипли к виску, но Кира не обернулась — ей нужно было остаться сильной, хоть на этот миг.
Гонец кивнул так быстро, что шея у него затрещала — будто боялся не успеть, не уловить приказа, не оправдать доверия.
Улеб задержал взгляд на Кире, долго, неотрывно, словно в последний раз надеялся увидеть на её лице хоть тень сомнения, слёзы, хоть какую‑то слабость или надежду на то, что всё может перемениться, может обойтись стороной.
Он всё ещё ждал, замер в ожидании, но Кира не дрогнула, не шелохнулась, стояла так, будто вросла в пол. Тогда Улеб наконец тяжело выдохнул, медленно поднялся и вышел из светлицы, быстрым, чуть неловким шагом, будто воздух давил ему в спину, торопил уйти.
Гонец ещё раз кивнул, пробормотал что-то под нос, не дождавшись ответа, и исчез за дверью, аккуратно прикрыв за собой.
Кира осталась одна — только запах воска, густой дым от очага, да сладковатая тягучесть молока висели в воздухе. Она опустилась на лавку, медленно, почти не сгибая коленей, провела ладонью по ткани платья, как будто проверяла, не растаяла ли сама, не перестала ли быть настоящей, не ушла ли куда-то вместе с этим днём.
Дни потянулись мутные, тянущиеся, то ли сливаясь в один длинный вечер, то ли растекаясь в ночи. Вести сыпались обрывками — кто-то видел зарево у горизонта, кто-то клялся, что слышал крики, третьи говорили: Ярополк бежал, а другие — что стоит и держится. Ни одна новость не была до конца правдой, всё — только дымка, тревога.
Полудню пятого дня дверь снова распахнулась — резко, с тем же тяжёлым скрипом, словно кто-то рвёт пространство.
Но вошёл уже другой гонец.
Этот не шатался, не выглядел ни голодным, ни уставшим. Он вошёл уверенно, шаг твёрдый, будто несёт не весть, а приговор. Одежда почти чистая, на сапогах — только сухая пыль. Глаза у него были цепкие, быстрые, смотрели по‑деловому, не давая времени на раздумья.
Кира сразу встала, спина её была прямая, пальцы невольно сжались.
— Откуда ты? — спросила Кира, взгляд не отрывался от лица гонца.
Он снял перчатки резким движением, бросил их на лавку, будто был здесь хозяином, а не чужим.
— С юга, — бросил он, — из-под Родни.
— Там… — Кира едва сглотнула, в горле пересохло. — Там всё ещё держатся?
Гонец фыркнул коротко, без тени сочувствия.
— Уже нечему держаться.
Кира медленно подошла ближе, зрачки сузились.
— Говори нормально. Что случилось? — голос дрогнул, но в нём прорезалась сталь.
Он пожал плечами, будто обсуждал не судьбу княжества, а торговую сделку.
— Случилось то, что все и так знали. Блуд с Варяжком открыли вход.
— Как… открыли? — Кира едва слышно выдохнула, рука дёрнулась к груди.
— Да как всегда, княгиня, — сказал он с ленивым раздражением, опустился на лавку, даже не спросив разрешения, потёр ладонью щетину на подбородке. — Ярополку сказали: выходи, мол, поговорим. Миром хочешь — выходи. Только без оружия.
Кира зажмурилась на секунду — лицо стало твёрдым, почти каменным.
— И он поверил?
— А куда ему деваться? — гонец даже не поднял головы. — У него там людей — с гулькин нос. Еда на исходе. Брат под стенами. Он что, думал, дождётся чуда?
Кира сжала кулаки, побелели костяшки.
— Владимир обещал ему жизнь?
Гонец усмехнулся одним уголком рта, взгляд стал холоднее, в голосе зазвенел яд.
— Ох, княгиня… — гонец скривился, едва заметно пожал плечами. — Ты так спрашиваешь, будто это что-то меняет.
Кира резко наклонилась вперёд, глаза сверкнули.
— Я хочу знать, что было сказано, — сказала она глухо, на выдохе.
— Да никто ему прямо ничего не говорил, — отмахнулся гонец, губы дёрнулись в кривой усмешке. — Всё там — игра одна. Словечки, увещевания… Мол, пойдём, поговорим. Брат с братом разберутся, миром всё решат…
— И? — голос Киры стал колючим.
— И вывели его. А дальше… — Он осёкся, пальцами потер виски, будто там застряли остатки звука. — Ну… говорят, что варяги с двух сторон его под руки взяли. Будто поддерживают, а на деле…
Кира вдруг почувствовала, как грудь сжалась, будто что-то тяжёлое провалилось внутрь, и в животе стало пусто.
— Продолжай, — сказала она с трудом.
— А потом… — гонец коротко щёлкнул пальцами, будто отрезал нить. — И всадили клинки под рёбра. Сразу с двух сторон. Быстро, без шума.
Кира невольно покачнулась, хватаясь за край лавки, пальцы вцепились в дерево.
— Ты это видел? — тихо спросила она.
— Нет. Я видел только, как его тело вынесли, — гонец пожал плечом. — Крови было много. На всём — на плаще, на сапогах у тех, кто нёс. Говорят, он пытался что-то сказать… Мол, просил о чём‑то, но никто не разобрал.
Кира провела ладонью по лицу, будто стирала чужую боль.
«Он не просто погиб… его заманили. Как зверя в яму».
— Владимир был там? — спросила она почти одними губами, еле слышно.
Гонец прищурился, взгляд стал тяжёлым, недоверчивым.
— Не знаю. Не видел сам. Говорят, он сидел в шатре. Или вообще был в другой части стана. Но… — он осёкся, чуть наклонился вперёд, — но ты же понимаешь… без его ведома такое никто бы не сделал.
У Киры на мгновение дрогнул подбородок, дыхание сбилось, но она быстро заставила себя выровнять голос.
— Значит… Ярополк мёртв.
— Да.
— И Киев теперь…
— У кого? — гонец вскинул бровь, в голосе не было ни сомнения, ни сожаления. — У твоего мужа, конечно. Сегодня к вечеру уже войдут. Сопротивляться некому.
Кира медленно подошла к колыбели, ноги казались свинцовыми, каждый шаг давался с трудом. Она смотрела на ребёнка, его мирное, спокойное лицо — Братислав спал так, будто вокруг не происходило ничего, что могло бы задеть его покой.
— И ты… — она не обернулась, слова звучали глухо, — ты пришёл сказать мне это именно так?
Гонец коротко фыркнул, плечи его чуть дёрнулись.
— А как ещё? Хотела, чтоб я вокруг да около ходил? Заворачивал? Чего уж. Все и так знают, чем войны заканчиваются.
— Это не война, — Кира едва слышно сказала, словно каждый звук резал изнутри. — Это…
Он перебил резко, с напором:
— Это власть. Просто власть. Твой муж взял то, что его.
Кира обернулась, резко, взгляд был острым, лицо бледное.
— Не смей говорить, что убийство брата — это просто.
Гонец не отступил, не отвёл глаз, остался стоять напротив неё, будто вызывал на спор.
— А что ты хочешь слышать? — голос гонца стал грубее, с каким-то тяжёлым раздражением. — Что он плакал? Что жалел? Не жалел он. Никто там не жалел. Брат мешал — всё.
Кира подошла ближе, вглядывалась в его лицо, искала хоть тень сомнения, хоть что‑то, что говорило бы: не всё так однозначно.
— Ты уверен, что он знал? Уверен, что приказ был?
— Приказ… — усмехнулся гонец, в голосе сталь, — такие вещи не приказывают словами. Достаточно взгляда. Или молчания. Или одного намёка. Блуд с Варяжком всё поняли как надо.
— Как надо? — голос у Киры дрогнул, почти сорвался. — Как надо — это убить князя, который вышел на переговоры?
— А иначе как? — гонец развёл руками, будто оправдывался перед собой, а не перед нею. — Если бы не убили — война бы тянулась, людей бы больше легло. Так хоть быстро.
Кира на секунду закрыла лицо руками — короткий, резкий жест, будто пытается согнать дым от усталого очага, но внутри становилось только темнее.
— Господи…
— Ты зря так, — бросил гонец, голос его был бесстрастен, будто говорил о чужих бедах. — Твой муж теперь великий князь. Киев его. И никто не станет спорить.
— А цена? — Кира убрала руки от лица, на щеках остался след от ладоней. — Ты знаешь цену?
