— Ма, не плачь, — прошептал он, нащупывая щекой её ладонь.
— Я не плачу, — ответила Кира быстро, даже слишком, но голос её едва заметно дрогнул, как тонкая ледяная корка под ногой.
— Плачешь, — не поверил он, упрямо, по-своему точно. Он чувствовал дрожь в её руках, чувствовал, как она стискивает его сильнее, словно боялась отпустить.
Кира с усилием сглотнула, заставила себя говорить ровнее, ровно так, чтобы голос не выдавал ничего лишнего.
— Я просто… я думаю.
— О чём? — спросил он, не отпуская её, словно цепляясь за каждый её вдох.
— О папе. О… о том, что он сделал, — выдохнула она, глядя куда-то в пространство за спиной сына, туда, где ничего уже нельзя было исправить.
Мальчик заёрзал у неё на коленях, прижался крепче и вдруг сказал совсем тихо, почти не слышно, как будто боялся, что слова эти не должны быть сказаны:
— Он меня любит?
Кира прижала его так, что заныли плечи, затаила дыхание, вдыхая запах его волос, его сна, его детства.
— Да. Очень, — сказала она, и голос её стал твёрже, даже если внутри было пусто.
— А тебя? — спросил он вдруг, и в этой простой фразе прозвучало что-то слишком взрослое.
Кира задержала дыхание, секунду смотрела в никуда, прежде чем выдавить ответ:
— Наверно.
— А ты его? — спросил он ещё тише, поднимая взгляд прямо в её глаза. В этих глазах было всё: и страх, и ожидание, и слепая вера, и что-то ещё, не названное, чужое.
Кира отвернулась, глядя куда-то в темноту за окном, где мерцал тусклый свет, расплывающийся пятном на стекле.
— Это… это сложно, — пробормотала Кира, растягивая слово, словно оно было тяжёлым, неуклюжим.
Он покачал головой, не понимая, нахмурился, сжал губы.
— Ма, сложно — это когда каша горячая, — сказал он упрямо, будто расставлял границы понятного мира.
Она коротко выдохнула, почти смеялась, но смех этот был глухой, без искры, словно из груди вырывался только воздух.
— Да. Наверное, да, — ответила она, невидяще глядя в сторону.
Лучина в углу с тихим треском погасла. Светлица погрузилась в полутьму, стены растворились, только снежный отсвет с реки давал еле заметное, холодное сияние, рисовал на полу бледные полосы.
Братислав подвигался у неё на коленях, устраивался удобнее, вздохнул. Потом вдруг спросил, сбиваясь на слогах:
— А дядя… дядя Яро… Яро…
— Ярополк, — подсказала Кира тихо, едва слышно.
— Он тоже папа?
Она закрыла глаза, медленно качнула головой.
— Нет.
— А он где?
Кира прошептала, с трудом подбирая слова:
— Его больше нет.
— Почему?
Она вдохнула тяжело, плечи поднялись и тут же опустились, как будто и её жизнь была выдохнута вместе с этим воздухом.
— Потому что… потому что его обманули.
— А кто?
Она открыла глаза, смотрела в самую тёмную часть комнаты, туда, где казалось, прячется всё недосказанное.
— Те, кому он верил.
— Папа? — спросил он с опаской, будто не верил в возможность такого ответа.
Кира резко покачала головой, почти испугавшись.
— Нет. Не говори так. Не сейчас.
— А когда? — настойчиво уточнил он, не отпуская её взгляд.
— Когда подрастёшь.
Он фыркнул, нахмурился, маленькое лицо сморщилось в досаде, губы поджались, глаза стали угрюмыми, будто он уже чувствовал: никто ему не ответит так, чтобы стало легче.
— Ма, ты всё время говоришь потом, — упрямо произнёс Братислав, подбородок его дрожал, голос становился тоньше.
— Потому что ты маленький, — ответила Кира, чуть сжав его плечо, не повышая голоса.
— Я не маленький, — заявил он твёрдо, вскинув брови, словно это был спор за что-то очень важное.
— Маленький, — повторила она, тихо, будто пыталась убедить не столько его, сколько себя.
— Нет! — выкрикнул он, ударив ладонью по её груди, без злости, просто с отчаянием, словно хотел прогнать всю тяжесть, что вдруг навалилась между ними.
— Я хочу знать, — выдохнул он, отвернувшись, но тут же снова прижался к ней щекой.
Кира медленно провела ладонью по его лицу, по мягкой детской щеке, стараясь запомнить тепло.
— Я знаю. Но если я скажу… ты не поймёшь. И тебе будет хуже, — произнесла она глухо, словно проглатывая эти слова вместе с собственной болью.
— А тебе? — спросил он не сразу, задумчиво, глядя на неё снизу вверх.
Она застыла, на секунду перестала дышать.
— Мне… плохо, — выдохнула она наконец, сдавленно.
Он немного помолчал, взгляд его был серьёзен, чужой для такого возраста.
— А папа сделал плохо?
Кира обняла его крепко, прижимая к себе, как будто только так можно было не дать развалиться всему этому миру.
— Он сделал то, что сделал, — сказала она, в голосе прозвучала усталость, в которой не было ни оправдания, ни обвинения.
— А так можно? — тихо спросил он, глядя куда-то в угол, будто оттуда мог прийти настоящий ответ.
Кира наклонилась, коснулась губами его макушки, волосы пахли сном и домом.
— Нет. Так нельзя, — прошептала она, слова тонули в темноте.
Он снова притих, прижался к ней плотнее, и в комнате повисла тишина. Только слышно было, как Братислав посапывает и невпопад перебирает ткань её рубахи, будто боялся отпустить.
Прошло несколько долгих минут. Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Потом он снова заговорил, совсем тихо:
— Ма… а если он опять сделает?
Кира закрыла глаза медленно, дыхание стало тяжелее, и темнота за окнами будто стала ближе.
— Тогда… тогда мы будем думать, что делать, — сказала Кира тихо, почти шёпотом, будто боялась, что слова эти разлетятся в темноте и больше не соберутся.
— Вместе? — спросил он, подняв голову, глаза у него уже слипались, но вопрос был серьёзный, требующий настоящего ответа.
Она кивнула, чуть склонившись к нему.
— Вместе.
Он зевнул широко, прижался к её шее, обнял за неё маленькими руками, цепко, как будто мог удержать её в этом мгновении.
— Ма, я хочу спать, — пробормотал он, голос уже тянулся в сон.
— Спи, — ответила она, тихо гладя его по спине.
— А ты? — спросил он, не открывая глаз.
— Я ещё посижу, — прошептала Кира, смотря куда-то в сторону окна.
Он кивнул сонно, будто понял, и вскоре дыхание его стало ровным, спокойным, будто всё, что было — осталось где-то по ту сторону сна.
Кира осторожно поднялась, не разжимая рук, держа сына у груди. Его вес был тёплым, привычным, и в этом тепле — всё, что у неё осталось. Она подошла к окну, встала так, чтобы видеть реку.
Снаружи Волхов темнел под ночным небом; ледяные пласты вздрагивали, вода под ними глухо стонала, будто дышала сама земля. Воздух был неподвижен, тяжёлый, пропитанный сыростью и чем‑то тревожно живым.
Кира стояла, глядя в эту тьму, как в бездну. Губы её дрогнули. Слова вырвались сами, почти без звука, не сыну уже — себе:
— Всё. Мы уже не вернёмся.
Она прижала Братислава ближе, так что его дыхание коснулось её шеи.
— Никогда.
Глава 67. В сердце гниющего сердца
Киевский ветер тянул с Днепра, насквозь тёплый, но от этого не становилось легче — напротив, всё сильнее бил в лицо терпким запахом сырости, стухшей древесины, влажной золы и того густого дыма, который висел над городом с самой весны. Казалось, ни дождь, ни время не могли стереть этот налёт — он въелся в камень, в резные наличники, даже в ладони людей, что ходили по этим дворам.
Кира медленно поднималась по деревянным ступеням — по одной, осторожно, будто под ногами могла разверзнуться пустота. Она прижимала к себе Братислава: мальчик засыпал, но всё равно тёр кулачками глаза, мотал головой, сопел в её шею и изредка цеплялся маленькими пальцами за рукав её рубахи. Тяжесть собственного тела, ребёнка и дня давила на Киру, но она шла, не замедляя шаг — только глубже вдавливала подбородок в плечо.
Слуги шли следом — бесшумно, почти незаметно, сгорбленные, будто и не люди, а тени на полу, которые могут исчезнуть при первом резком движении. Они старались не поднимать глаз, не смотреть ни на стены, ни друг на друга, будто вся их жизнь сейчас зависела от того, не потревожат ли они этот старый сруб случайным взглядом.
