Перед входом в терем выстроились трое дружинников, широкие, в шерстяных кафтанах, с тёмными лицами и густыми бровями. Они даже не глянули в упор — только чуть кивнули, почти незаметно, будто признавали: ты есть, но дальше не наше дело. Один стоял у самой двери, опершись на топорище, двое по краям, словно срослись со стеной.
Старший буркнул низким, сдавленным голосом:
— Княгиня… проходи. Только… осторожно там. Пол скрипит.
Его щека дёрнулась, глаза скользнули по ступеням, по Кире, будто он чего-то ждал — и сразу отвернулись, не задерживаясь.
— Почему скрипит? — тихо спросила Кира, сама не зная, зачем. Больше, чтобы заполнить эту неловкую, затхлую тишину.
Дружинник коротко дёрнул плечом — не то чтобы отмахнулся, не то чтобы пожалел, что сказал лишнее.
— Да кто его знает. Старый он. Никто… никто толком не чинит, — ответил дружинник, и в голосе прозвучало что-то неуверенное, будто оправдание.
Кира шагнула внутрь. Воздух в сенях обрушился ей в лицо плотной, влажной волной, и она машинально задержала дыхание — казалось, запах был настолько тяжелым, что его можно было разрезать ножом.
Сырость, липкая и вязкая, вползала под кожу. Плесень таилась в углах, под старыми досками, где что-то темнело, рассыпалось, и от этого казалось, что пол живой, чуть пружинит. Дым, давно застывший в балках и трещинах, отдавал горечью, будто в очагах не смолкали дрова ни зимой, ни весной, а все это время кто-то упрямо бросал туда сырые поленья. Под всей этой гнилой тяжестью скользил другой запах — еле уловимый, острый, металлический, как ржавчина после дождя.
«Кровь… старая… въевшаяся так, что не вымыть, даже если стереть доски до бела».
Братислав пошевелился в руках, поднял голову, сморщил нос.
— Ма… пахнет… фу, — протянул он, глядя растерянно, будто пытался понять, не опасно ли здесь находиться.
— Знаю, — прошептала Кира ему в волосы. — Потерпи. Скоро выйдем.
Слуга слева, молодой, худой, почти незаметный, тихо пробормотал, будто стеснялся собственного голоса:
— Тут давно… ну… не убирали как надо. С весны только… как всё это было.
— Как что было? — Кира резко обернулась, прижимая сына крепче.
Слуга неуверенно опустил глаза, руки его мелко дрожали, и он судорожно смял ткань рубахи между пальцев.
— Ну… после… смерти княжича, — выдохнул он, слова будто застревали у него в горле.
— Какой смерти? — голос Киры вдруг зазвенел, сухо, жёстко, резче, чем она хотела.
Слуга сжался, посмотрел на неё боком, как зверёк, которого загнали в угол.
— Ярополка… Его ж… тут несли. Через этот коридор. Тут же всё… ну, стекало, — прошептал он, почти беззвучно.
Кира остановилась, будто ноги вросли в липкий пол.
— Ты хочешь сказать, что это…
— Да не видно уже! — поспешно перебил другой слуга, тот, что был постарше и погрубее. — Всё вымыли! Просто… запах остаётся. Дерево такое. Впитывает, — он говорил быстро, будто старался замять сказанное, заглушить неосторожные слова товарища.
Самый младший, с курчавыми волосами, шепнул еле слышно, почти не разжимая губ:
— Некоторые говорят, что стены помнят.
— Замолчи, — рявкнул старший дружинник, оборачиваясь так резко, что ремень скрипнул. — Не пугай людей.
Кира шагнула дальше, сильнее прижимая к себе Братислава. Половицы протяжно стонали под каждым её шагом — будто что-то живое ворочалось внизу, между сырой землёй и подгнившими балками, — и этот звук отдавался под рёбрами неприятным холодом.
— Здесь так всегда? — спросила она, не оборачиваясь.
Старший дружинник почесал затылок, у него под ногтями застряла чёрная щепка.
— Ну… да. Терем старый. Там, в главной горнице, ещё хуже.
— В каком смысле хуже?
Он запнулся, взгляд его метнулся к окну, потом в пол, потом снова на Киру.
— Темнее. И… там… э… — Он беспомощно махнул рукой, будто отбивался от навязчивой мухи. — Вам лучше самой посмотреть.
Она пошла за ним, не глядя по сторонам, только на узкие полосы света, что тянулись вдоль стены. Переход казался длинным, почти бесконечным; окна давали лишь мутные пятна, и в полумраке было трудно понять, где кончается проход, где начинается новая комната.
Братислав вдруг уткнулся носом ей в плечо, и тихо, неразборчиво сказал:
— Ма, я боюсь.
— Тише, — Кира машинально гладила его по спине, словно пытаясь успокоить не только сына, но и себя. — Мы почти пришли.
Один из слуг, молодой, неуверенно улыбнулся, взгляд у него бегал, а губы дрожали, как у больного лихорадкой:
— Тут… привыкнуть надо. Через пару дней уже… ну… нормально будет.
— Ты давно тут живёшь? — спросила Кира, не сводя с него взгляда.
— Пятый месяц, — ответил тот, ещё более тихо, словно боялся, что кто-то услышит не то.
— И тебе… нормально?
Парень открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, но слова будто застряли у него где-то между горлом и зубами.
— Ну… а куда деваться, — выдохнул парень, отводя глаза и слегка передёрнув плечами, будто хотел сбросить с себя что-то липкое.
Они вошли в горницу. Там воздух стоял густой, тяжёлый, почти вязкий, словно за все месяцы он ни разу не обновился. Даже свет от факелов был не настоящий — мутный, желтоватый, будто кто-то подмешал в огонь пыль и золу. На потолке плясали тени, длинные, неестественные, и в каждом углу лежала какая-то мрачная, засасывающая темнота.
Кира остановилась прямо на пороге. Дверной косяк был шершавый, и в этот миг она поймала себя на том, что не хочет переступать через порог — как будто в комнате было что-то, что не стоило тревожить.
— Почему… почему тут так темно? — спросила она, с трудом находя голос.
— Окна маленькие, — ответил старший дружинник, глядя на потолок. — И… ну… стены… они как будто сами темнеют со временем.
— Сами? — переспросила Кира, не отводя взгляда от толстого бруса.
— Ну, не сами, конечно, — торопливо добавил он, — просто… — Он снова замялся, слова словно путались. — Просто так выходит.
Тут вмешался другой слуга, тот, что всё время смотрел в пол:
— Здесь… когда княжича оттуда выносили… факел уронили. Он тогда погас. Все говорят, что с тех пор свет… ну… хуже держится, не любит оставаться.
— Чушь, — отрезал старший, коротко, с раздражением. — Просто дым вбился в камень, вот и всё.
Кира подошла к одной из стен, медленно, почти неслышно. Она провела пальцами по древесине — по рельефу, где когда-то был резной узор, теперь потемневший и съеденный влагой.
Под кончиками пальцев — холод, будто дерево до сих пор не просохло. Влажность, тяжелая, как марево. И под этим — шероховатое, тёмное пятно, которое не сходило ни щёткой, ни песком.
— Это что? — Кира смотрела на пятно, не убирая пальцев, будто хотела убедиться, что оно настоящее.
Слуги переглянулись между собой. Один, тот самый младший, сглотнул, опустил голову и сказал тихо, почти на выдохе:
— Там… тело прижимали. Когда… выносили. Тут держали долго.
Кира резко отдёрнула руку, будто обожглась.
— Почему это не закрасили? Не прикрыли никак?
— Так князь велел оставить, — спокойно, будто между делом, отозвался старший дружинник.
Кира обернулась к нему, взгляд её стал острым.
— Зачем?
— Ну… кто ж его знает. Он сказал: пусть стоит, чтоб все помнили, — дружинник пожал плечами, словно сам не понимал смысла этого приказа.
— Помнили что? — спросила Кира.
Дружинник развёл руками, помедлил, глядя куда-то мимо неё:
— Что бывает, когда… не слушают.
Братислав сильнее прижался к ней, зарываясь лицом в её грудь.
— Ма… домой, — прошептал он жалобно.
— У нас нет дома, — Кира сказала это почти шёпотом, но голос дрогнул. — Только это.
Слуга, стоявший сбоку, неуверенно шагнул ближе, переступая с ноги на ногу, будто боялся сделать что-то не так:
— Княгиня… если хотите, я… я могу принести вам… светильники получше. Там у кузнецов есть новые, ярче горят.
— Принеси, — коротко кивнула Кира, не отпуская Братислава.
