Гонец пожал плечами, взгляд стал равнодушным.
— На Руси цена у всех одна. Кто слабее — тот мёртв.
Кира отвернулась, подошла к окну. Мутный дневной свет разлился по стенам, лёг на подвявшие травы под потолком, коснулся колыбели, где Братислав всё ещё спал, не зная ни о крови, ни о цене, которую только что заплатили за его будущее.
— Он стал братоубийцей, — тихо сказала Кира, голос чуть дрогнул, но прозвучал чётко.
— Да брось ты, — гонец едва усмехнулся, в глазах промелькнула усталость. — Все князья такие. Одни раньше, другие позже.
— Он не был таким, — упрямо ответила Кира, каждое слово будто с трудом вырывалось наружу.
— Был, — гонец смотрел прямо, спокойно, без вызова. — Просто ты не видела. Или не хотела видеть.
Кира сделала шаг в сторону, потом ещё один — медленно, будто каждый раз проверяя, выдержит ли пол под ногами.
— Уходи, — сказала она твёрдо.
— Княгиня, я же…
— Уходи. Сейчас.
Гонец пожал плечами, медленно поднял перчатки с лавки, надел их, не спеша, будто специально задерживал момент, ловил её взгляд.
— Как скажешь. Вести ещё будут — я передам. Сейчас их много. Люди болтают всякое. Говорят, что в Киеве уже готовят место.
— Какое место? — спросила Кира, голос был чужим.
— Для тела Ярополка, — спокойно ответил он. — Чтобы похоронить как князя. Для виду. Чтобы никто не сказал, что его бросили где попало.
Кира с трудом удержалась на ногах, будто внутри всё рушилось.
— Уходи, — повторила она очень тихо.
— Ладно.
Он вышел, не оглядываясь. Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком.
В светлице сразу стало так тихо, что воздух будто исчез, опустился тяжёлый колпак.
Кира медленно подошла к колыбели, опустилась на пол, взялась рукой за край, ищя в дереве опору.
«Кем ты стал… что ты сделал… что ещё будешь делать…».
Она смотрела на сына, на его крохотные пальцы, спокойное дыхание, и понимала: это уже не просто война. Это начало чего-то такого, что разрушит всех вокруг, кого она когда‑либо любила.
Но Кира сидела молча. Потому что теперь в её голосе не осталось ничего, что могло бы прозвучать вслух.
Кира долго сидела на полу у колыбели, опершись спиной о стену, склонив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Ноги давно затекли, в ступнях будто затаилась сталь, жгучая, неподатливая. Она с усилием шевелила пальцами ног, подол рубахи смят под коленями, холод проникал сквозь тонкую ткань, но подниматься не спешила — в комнате стояла густая тишина, наполненная тяжёлым дыханием ребёнка.
Братислав проснулся неожиданно: сжал кулачки и тёр ими глаза, фыркнул носом, вытянул к ней руки — в этом движении было что-то беззащитное, настойчивое. Кира потянулась, осторожно подхватила сына, прижала к груди, ощутила, как его тёплые, едва влажные пальцы вцепились в ткань рубахи. Тело малыша было тёплым, в нём ещё держался дух сна, пахло кисловатым молоком и чем-то упрямо детским, липким, настоящим.
В углу комнаты потрескивала лучина — свет её прыгал по стенам, цеплялся за узоры трещин в дереве, вырывал из темноты полосы пола. Пламя в любой миг могло погаснуть, время его уже истекало. Кира всматривалась в огонь, будто от него зависела не только эта ночь, но и весь её завтрашний день.
Поднявшись, она осторожно перенесла Братислава к окну, прижала крепче, устроилась на широкой лавке. Спина её коснулась холодной стены, плечи зябко повели. За окном Волхов вздыхал глухо — ледяные пласты перекатывались, с тихим хрустом ломались где-то вдалеке, вода билась о край, будто тяжёлые шаги проходили по берегу. Слабый рассвет размывал край окна, в комнате ещё долго держался тяжёлый запах дров и сырости.
— Ма-а, — пробормотал Братислав, уткнувшись лбом ей в скулу, голос его едва звучал сквозь дрему, шершавый, слипшийся.
Кира ответила почти шепотом, медленно поглаживая сына по спине, чувствуя под ладонью горячие лопатки, тугое дыхание.
— Я тут. Всё… всё нормально.
В словах её дрожала усталость. Он не поверил: маленькие дети нутром различают ложь, даже если она завернута в ласковую интонацию. Братислав вдруг закашлялся, хлюпнул носом, уткнулся глубже, крепко обхватив её шею. Тело его напряглось, будто искал спасения в привычном.
— Ма, темно, — проговорил он тише, дрожью, словно признаваясь в страшном.
— Угу. Темно, — ответила она, не отпуская его, глаза её бегали по стенам, ловили призрачные полосы света от почти догоревшей лучины.
Он чуть приподнялся, поднял голову, посмотрел в окно — там отражались только их двое: она с запавшими щеками, он — с растрепанными волосами, прижавшийся, будто еще меньше, чем был на самом деле. За стеклом плавал тусклый свет, дальше — только чёрная, вязкая пустота.
— Папа? — спросил он негромко, даже не глядя на неё, будто не был уверен, можно ли говорить о нём, не вызовет ли это что-то лишнее.
Кира резко вдохнула, ребра словно сжались — в груди стало тесно. Ответ сорвался не сразу; во рту пересохло.
— Папы нет. Он… он далеко.
Братислав морщился, собирая мысли, вцепился в рукав её рубахи.
— А он где?
Сухой комок прокатился у неё по горлу. Кира сглотнула, смотрела в окно, за его мутную глубину.
— На войне.
Он поджал губы, будто попробовал вкус нового слова, потом по-детски сморщил нос:
— Зачем?
— Потому что… — она покачала головой, плечи её опустились. — Потому что взрослые иногда делают… то, чего не должны.
Братислав моргал тяжело, сосредоточенно, глядя куда-то сквозь неё, словно пробовал понять, но слова не укладывались, рассыпались, оставляя только сырой ком тревоги между ними.
— А он придёт? — спросил он вдруг, сдавленно, будто боялся получить совсем не тот ответ, который ждал.
Кира медленно провела пальцами по его мягким, спутанным волосам, погладила затылок, задержав ладонь чуть дольше.
— Да. Придёт. Когда всё… закончится, — сказала она глухо, не поднимая глаз, чувствуя, как под кожей дрожит кровь, будто всё в ней цепляется за это обещание.
Братислав посопел, повернулся к ней боком, щекой уткнулся в плечо, долго молчал.
— Ма, ты не спишь, — заметил он вдруг, настойчиво, словно это что-то значило.
— Не сплю, — согласилась она, голос у неё получился хриплым, будто слова царапали горло.
— Почему?
Она закрыла глаза, на секунду позволила себе слабость.
— Потому что мне… страшно, — едва слышно прошептала она, чувствуя, как ладонь у нее на затылке сына похолодела.
Он не шевелился, только дыхание его стало медленнее, ровнее. Потом вдруг поднял голову и произнёс серьёзно, по-взрослому, с детской убеждённостью:
— Не бойся. Я тут.
Кира улыбнулась — коротко, почти машинально, словно это движение давалось ей больнее, чем всё остальное.
— Я знаю, — выдохнула она, убирая с его лба выбившуюся прядь.
Он устроился у неё на коленях, замолчал на миг, пальцами теребя край её рукава, наматывая ткань на палец.
— Ма… папа плохой? — спросил вдруг, не глядя ей в глаза.
Кира резко вскинула голову, губы её дрогнули.
— Кто тебе это сказал?
— Ты. Ну… ты сказала… что он не должен, — замялся он, комкая рукав сильнее.
Она выдохнула медленно, слова шли тяжело, как будто застревали в груди.
— Я не говорила, что он плохой.
— А какой? — не отставал Братислав, глядя исподлобья, будто искал в ней что-то очень важное.
— Он… — Кира посмотрела в темноту за окном, туда, где холодные пятна света плавали по стеклу. — Он делает то, что считает нужным.
— А надо так? — спросил он, настойчиво, не отпуская рукав.
Кира едва заметно покачала головой, смотря в глубину ночи, где за тонким стеклом шёл кто-то свой, чужой, никто.
— Я не знаю, — сказала Кира наконец, чувствуя, как слова эти глухо падают между ними, как мокрый снег.
Сын молча ткнулся носом ей в грудь, всхрюкнул по-детски, устало, не столько от желания спать, сколько от того, что устал быть бодрым. Он не пытался закрыть глаза, будто что-то держало его на этом самом краю сна и бодрствования.
