— Тут… тут никого не селили, — выдавил слуга, плетущийся сзади, затягивая слова и озираясь в темноту, будто она могла слушать. Его голос дрожал и почти терялся среди влажного, застоявшегося воздуха коридора. — Это… дальние комнаты. Старые…
Он держал руки сложенными за спиной, и каждый его шаг казался неуверенным, будто доски под ногами могли провалиться. Кира остановилась, повернула голову, выжидая, не перебивая, давая ему сказать всё, что он решится вымолвить.
— Почему не селят? — спросила она, прислушиваясь к собственному голосу: даже он звучал здесь глухо, чуждо.
Слуга поёжился, плечи его ссутулились сильнее, и тень от его фигуры дрожала на стене вместе с дрожью лучины.
— Ну… тут… сырость, — выдавил он, замялся, покосился на затянутые паутиной углы. — И… — тут он ещё больше сбился, будто слова сами цеплялись в горле. — Немного… жутко, — шепнул он, почти не открывая рта.
Кира резко развернулась, её плащ зацепил кромку двери, половицы под ней жалобно скрипнули. В глазах слуги промелькнула паника — словно он не хотел говорить дальше.
— Что значит жутко? Люди тут жили? — спросила Кира медленно, всматриваясь в его лицо, где читалась усталость и что-то похожее на страх.
— Жили… — он глянул куда-то в пол, вытирая ладони о ткань камзола. — Но недолго.
Она не стала спрашивать больше, ощутила — любое новое слово только углубит трещину между ними и этим домом.
Коридор вдруг сжался, как будто стены сошлись ближе, половицы под ногами стали мягкими, прогибались под каждым шагом, от них поднимался прелый запах — похожий на тот, что бывает в хлебе, если он долго лежит на сырой тряпке. Тяжело дышалось; стены казались ближе, потолок ниже.
У самой последней двери, в узкой нише, торчала почти сгоревшая лучина. От неё поднимался тонкий, неуверенный дымок, который петлял вверх и терялся под потемневшими балками.
— Это кто поставил? — Кира остановилась у двери, всматриваясь в обугленный конец дерева, и только тогда заметила на полу что-то похожее на следы: будто кто-то ходил босиком по пыли и каплям воды.
Слуга пожал плечами, отступил на шаг, глядя поверх головы Киры — куда-то в темноту, где коридор растворялся в сырости.
— Не знаю… Может… повивальная старуха. Она иногда сюда заходит.
Тонкая нотка сомнения прорезала его голос. Он оглянулся, будто опасаясь, что и сейчас старуха появится из полумрака.
— Зачем? — спросила Кира, не убирая руки с дверной притолоки, ощущая под пальцами холод, исходящий от дерева.
Он опять промолчал, только дыхание стало чаще, заметней. Слуга будто сжался, прижался к стене, стараясь стать тенью.
Кира толкнула дверь. Она скрипнула туго, поддалась с неохотой, как будто держала за собой не просто воздух — память, застоявшуюся тяжесть всего дома. Сырая горница хлынула ей навстречу густым запахом болезни, чего-то затхлого, несвежего, с нотками лекарств и плесени. Этот запах будто бил в грудь — тяжёлый, тягучий, липнущий к горлу. Свет лучины в углу был хилым, он колебался на сквозняке, и стены тонули во мраке, в зыбкой полутьме.
Сначала Кира решила, что в комнате никого нет — только пятна плесени по стенам, брошенное ведро, клоки старого сена под кроватью. Но в следующий миг заметила движение: у дальней стены, где тень была самой плотной, кто-то слабо шевельнулся.
Там, на низкой кровати, присела женщина. Очень бледная, почти серая, кожа казалась натянутой на кости, а скулы резали черты лица, словно камнем выбиты. Живот выпирал из-под тонкого, грязноватого одеяла, нереально большой, будто чужой, неуместный. Волосы свалялись в тугие мокрые пряди, тёмные пятна на висках выдавали ночной пот, губы потрескались, покрылись коркой, в уголках застыли следы крови.
Кира остановилась, не решаясь идти дальше. Внутри всё сжалось, в животе холодно заныло: в комнате стоял не только запах, но и ощущение чьей-то долгой боли, неторопливой агонии, тягучего ожидания конца.
Женщина подняла глаза — медленно, будто через силу, заставляя не только взгляд, но и всё лицо вытянуться из тьмы. В её глазах не было света, только серость, равнодушие к чужому присутствию, а может, — горечь, какая бывает у тех, кто слишком долго ждёт помощи и уже не верит ни в кого.
Она не произнесла ни звука. В комнате вдруг стало так тихо, что слышно было, как капает вода где-то за стеной, и как царапает когтем мышь под полом.
Кира первой нарушила это вязкое безмолвие:
— Кто ты?
За её спиной слуга выдохнул шёпотом, как будто боялся, что его слова разбудят нечто ненужное:
— Это… княгиня… ну… была. У Ярополка…
Кира обернулась, чувствуя, как всё внутри стало холоднее, а в горле подкатил ком.
— Ты раньше не мог это сказать? — голос Киры дрогнул, но она не дала себе сорваться, только впилась взглядом в слугу.
Он попятился, глядя в пол, говорил торопливо, пряча руки в рукава.
— Я… я думал, вы знаете… — на последнем слове голос сник окончательно, превратился в почти неслышный шёпот.
— Нет, — отрезала Кира коротко, будто ставя точку и не желая слушать оправданий. — Не знала.
На кровати грекиня попыталась приподняться, но движение было резким, неуклюжим — лицо её исказилось болью, челюсть сжалась, и едва слышный стон сорвался с губ.
— Не вставай, — сказала Кира, подняв руку, не двигаясь ближе. — Сиди.
Грекиня судорожно выдохнула, плечи осели, и она опустилась обратно на подушку, прижав ладонь к животу.
— Ты… — Кира сглотнула, ощущая, как язык липнет к нёбу. — Ты тут живёшь?
— Живу, — хриплый голос грекини раздался глухо, будто где-то внутри неё что-то мешало говорить. Он скрипел, отдавался болью, воспалением, долгой тишиной. — Где ж мне ещё?
— Почему здесь? — спросила Кира, зябко повела плечами. — Это же… сыро. Холодно. Тут никто не должен быть.
Грекиня медленно, чуть заметно усмехнулась, уголок её рта дрогнул, но в этом не было ни радости, ни иронии — только усталость и что-то сломанное.
— Меня… больше… нигде не хотят.
В комнате стало ещё тише, будто стены сжались, придавили воздух. Кира осторожно подошла ближе, не отводя глаз, и поставила светильник на низкий столик у изножья кровати. Свет мягко залил лицо грекини, и стали видны тени вокруг глаз, резкие, глубокие.
— Кто тебя сюда поселил? — спросила Кира, стараясь не повышать голос, чтобы не спугнуть ту хрупкую нитку доверия, которая только возникла.
— Он, — просто ответила грекиня.
Кира замерла, сердце забилось чаще. Не нужно было объяснять, кто этот «он».
— Владимир? — выдохнула она, не сводя глаз с собеседницы.
— Да, — тихо сказала грекиня.
Она провела ладонью по огромному животу, задержалась на выпуклом боку — пальцы дрожали, как у человека, который давно не знал тепла.
— Сказал… чтоб сидела, — грекиня выдавила слова сквозь зубы, тяжело дыша. — Пока… не рожу.
В уголке глаза блеснула слеза, но она тут же высохла в тусклом свете.
— Почему здесь? — Кира смотрела ей прямо в лицо, ловя каждое движение губ, каждую дрожь ресниц.
Грекиня подняла взгляд. Глаза её были мутные, выцветшие, почти слепые от долгой тьмы и усталости.
— Сказал… чтоб… не путалась, — выдохнула она, подбородок едва заметно дёрнулся вверх.
Кира почувствовала, как по спине скользнул ледяной холод, будто открыли окно на зимний двор. Сердце в груди будто на секунду остановилось, прежде чем забиться чаще.
— Что значит — не путалась? — голос сорвался, стал жёстче, чем хотела.
Шепула всхлипнула, прикрыла лицо ладонью — жест быстро оборвался, словно ей было стыдно даже за слабость.
— Чтобы… никто… не видел, — шепотом ответила она. Слова ломались, исчезали в воздухе.
— Он тебя скрывает? — спросила Кира тихо, боясь услышать подтверждение.
Грекиня медленно кивнула, глаза затуманились ещё сильнее. Она словно ушла куда-то в себя, в темноту этой комнаты.
Кира села на край кровати, осторожно, будто боялась спугнуть или причинить боль, держась на расстоянии, не касаясь худых ног женщины.
