— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто, по-человечески.
— Шепула, — грекиня сглотнула, словно само имя было занозой. — В Греции звали иначе… Но тут так.
— Сколько тебе месяцев?
— Восьмой… может, девятый. Не знаю… — ответила Шепула, глядя в одну точку на стене.
— Повивальная бабка приходит?
Шепула покачала головой, волосы свесились ей на лицо.
— Редко, — грекиня сказала это почти беззвучно, будто слово само сорвалось и ей не хотелось, чтобы оно вообще прозвучало. — Боится.
— Боится чего? — Кира не сразу поняла, кого она имеет в виду, но уже знала ответ.
— Его.
Кира на мгновение закрыла глаза. Всего на миг — как будто хотела отгородиться, перевести дыхание, удержать внутри то, что поднималось холодной волной.
«Конечно боится. Все боятся».
Грекиня заговорила снова, тихо, осторожно, словно каждое слово могло быть опасным:
— Ты… ты новая его жена?
Кира открыла глаза, посмотрела прямо на неё, не отводя взгляда.
— Да.
Шепула медленно покачала головой. Это было не осуждение — скорее жест человека, который уже всё понял раньше других.
— Тебе… не повезло.
У двери слуга неловко кашлянул, будто хотел напомнить о своём присутствии, но Кира повернула голову и одним взглядом заставила его замереть. Он тут же опустил глаза, прижался к косяку, словно хотел исчезнуть.
— Что с тобой? — спросила Кира тише, мягче, садясь ровнее, стараясь, чтобы в голосе не было резкости. — Ты болеешь?
Грекиня пожала плечами. Движение вышло слабым, неуверенным, как у человека, у которого давно не осталось сил даже на равнодушие.
— Я… тут с весны, — проговорила она, запинаясь. — Тут холодно. Сыро. Я… я почти не ем.
— Тебя не кормят? — Кира резко подняла взгляд.
— Кормят… — Шепула отвела глаза, губы дрогнули. — Когда вспомнят.
Кира вскочила так резко, что край кровати скрипнул, а пламя в светильнике дёрнулось, бросив по стенам рваные тени.
— Это… это невозможно, — Кира выдохнула, не веря, как слова могут быть такими простыми и такими страшными одновременно. — Кто за тобой смотрит? Кто отвечает?
— Ничего… не надо, — отозвалась грекиня, голос её стал глухим, словно издали, — Я… я всё равно… не должна была жить.
Кира резко обернулась, шагнула ближе, её пальцы сжались в кулак.
— Кто сказал?
Шепула медленно подняла глаза. На этот раз в них что‑то вспыхнуло, будто огонь под пеплом, тревожный, жгучий. Жизнь впервые прорезалась сквозь слои усталости и холода.
— В ту ночь… он вошёл, — выдохнула она, взгляд её стал стеклянным, застыл где-то в другой жизни.
Кира не пошевелилась, только губы побелели.
— Какая ночь? — спросила глухо, не узнавая собственного голоса.
— Ночь… после гибели… моего мужа, — Шепула выговаривала слова медленно, будто вытаскивала их из себя по одному. — Я уже носила… от него. От Ярополка.
Кира затаила дыхание, плечи напряглись, взгляд застыл.
— И он… знал?
— Думаю… да, — прошептала грекиня, её голос дрожал на последних словах.
— Зачем он…
— Спросила я, — Шепула вдруг перебила её, и в этом перебивании был вызов. — Он сказал: так надо. Княгиня должна быть у живого князя.
Кира опустилась обратно на край кровати, осторожно, будто её ноги вдруг перестали слушаться. Ткань покрывала холодила ладони.
Шепула не отрывала взгляд, продолжала:
— Я сказала… что ребёнок не его. Он… рассмеялся. Сказал… что будет его, если так скажет.
— Господи… — Кира выдохнула, едва слышно, почти беззвучно. В комнате на мгновение стало глухо и тесно, как в колодце.
У двери слуга беспокойно переступил с ноги на ногу, оглянулся на проход, будто хотел уйти, но не решился.
— Княгиня… может… не надо… всё это… — слуга у двери выдавил слова неловко, с испугом, словно сам пожалел, что заговорил.
— Молчи, — сказала Кира, не оборачиваясь, даже не поднимая голоса.
Шепула сжала край одеяла так, что побелели пальцы, ткань натянулась, заскрипела под сухими, ослабшими руками.
— Я думала… он убьёт меня, — проговорила она медленно, с паузами, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины. — Как мужа. Но… не убил. Просто… спрятал.
— Почему ты… не сказала никому? — Кира произнесла это тихо, почти устало.
Женщина усмехнулась — слабо, без крови, без жизни, уголок рта дрогнул и тут же застыл.
— Кому?
Кира опустила голову. Свет от лучины скользнул по её волосам, выхватил напряжённую линию шеи, плечи, застывшие, будто под грузом.
Тишина в горнице стала плотной, вязкой. Она давила, расползалась по углам, и даже пламя лучины будто горело тише, неувереннее, словно боялось потревожить сказанное.
И наконец Шепула прошептала, почти не разжимая губ:
— Ты… другая. Я вижу. Ты не такая, как он.
Кира подняла глаза. Взгляд её был усталым, растерянным, лишённым уверенности.
— Я… не знаю, кто я, — сказала она после паузы.
— Ты… живая, — ответила грекиня. — И… тебе больно.
Кира не ответила. Она смотрела на стену, на тени, которые дрожали и ползли вверх, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.
Шепула добавила тихо, почти умоляюще:
— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.
Кира встала, подошла ближе, осторожно, будто боялась причинить боль, и коснулась её руки — холодной, тонкой.
— Я не оставлю. Я не могу.
Грекиня зажмурилась, и слёзы медленно потекли по щекам, впитываясь в кожу, срываясь на край одеяла.
— Он… забрал всё, — грекиня выдохнула, сдавленно, будто вместе со словами вытолкнула из себя остатки сил. — Мужа. Дом. Честь. Всё.
— Я знаю, — Кира тихо ответила, но сама не поверила этим словам.
— Нет, — Шепула открыла глаза, в её взгляде вспыхнуло упрямство. — Не знаешь. Но узнаешь.
Кира вдруг ощутила, как земля под ногами будто стала зыбкой, и всё тело стало легче, как в сне, когда падаешь в пустоту.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, почти шепотом, боясь произнести вслух что‑то лишнее.
— Приходи, — ответила Шепула. — Просто… приходи.
Она кивнула. Слова дались нелегко, но в них было обещание.
— Я приду. Завтра принесу отвары. Мази. И еду.
— Спасибо, — грекиня закрыла глаза, но на губах её дрогнула слабая тень улыбки.
Кира резко повернулась к слуге, который всё ещё стоял у двери, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.
— Никому. Ни слова. Если кто-то узнает — тебя казнят первым.
Он побледнел так, что лицо стало почти прозрачным, губы задрожали.
— Я… молчу. Честно.
Кира снова взглянула на Шепулу. В этот миг между ними будто возникло что‑то новое, невидимое, но крепкое. Связь, в которой было больше доверия, чем во всей этой проклятой твердыне.
И впервые за весь день Кира почувствовала, что тут, в гниющем сердце терема, есть ещё одно живое существо, такое же сломанное, как она сама.
— Я вернусь, — сказала она тихо, почти не слышно, но Шепула кивнула — и этого было достаточно.
Кира вышла из горницы, закрыла дверь, прижала ладонь к косяку. За спиной сгустилась тьма, а впереди тянулся сырой коридор, пахнущий страхом, болью и чем-то ещё — совсем новым, хрупким, похожим на союз.
Глава 68. Гарем как поле боя
Женские половины наполнялись глухим, будто подземным гулом — приглушённые шорохи тяжелых юбок, отрывистые смешки, тонкие, затухающие в стенах шепоты. Сквозь густой воздух пробирался сладковато-кислый запах прокисшего мёда, и пряное, резкое облако дыма тянулось от низкого, чадящего очага. В этом хаосе движений и звуков рождалась внезапная тишина, плотная, как каменная плита, нависшая посреди комнаты.
Рогнеда стояла у большого дубового стола, заваленного тяжёлыми отрезами тканей — суровых, плотных, с темным ворсом. Её фигура была пряма, будто выточена из дерева, плечи острые, будто обнажённое лезвие, подбородок выставлен упрямо, с некой вызовом. Лицо её оставалось спокойным, но в зрачках застыло что-то холодное, неумолимое. Левой рукой она держалась за край стола, в пальцах заметно побелели костяшки.
