— Да ладно тебе, Рогнед. Что ты орёшь? Толку-то…
Рогнеда развернулась к ней, глаза горели.
— Молчи! Ты вообще… сидишь тут как тень и только пьёшь! — крикнула она.
— А ты орёшь так, будто кто-то слушает, — невозмутимо бросила Олюва, разглядывая мутное окно. — Хоть бы окна закрыла.
Рогнеда снова резко повернулась к Кире:
— Это мой дом. Мой! Я тут выросла. И не ты мне укажешь, кто тут первый, а кто нет.
— Я тебе ничего не указываю, — Кира не опустила взгляд.
— Конечно. Указываешь, — Рогнеда шагнула ближе, почти ткнула пальцем в лицо Кире. — Ты ходишь, глядишь на стены, как будто они твои. Ходишь к той… грекини. Слуги уже шепчутся.
— Пусть шепчутся, — Кира устало посмотрела на стол.
— Нет, так нельзя! — взорвалась Рогнеда, голос стал срывающимся, словно оборвался где-то на середине. — Женские половины — это порядок. Если его нарушить — тут начнётся бардак. Каждый начнёт тянуть одеяло. Ты понимаешь это вообще?
Кира медленно провела ладонью по лбу, пальцы оставили бледные полосы на коже, и на секунду ей показалось, что воздух стал тяжелее, будто давил со всех сторон.
— Скажи прямо. Ты боишься, что я заберу твоё место? — Кира выдохнула это тихо, без вызова, но в воздухе на мгновение повисла странная напряжённость.
Рогнеда будто споткнулась о невидимую стену — глаза сузились, в лице мелькнуло что-то растерянное, но тут же сменилось ядовитой усмешкой.
— Моё место? Моё?.. — голос её вдруг стал звонким, как трещина в стекле. — Ты? Забрать? Да у тебя ни рода, ни земли. Ты не княжна. Ты… смердовка! — слова падали тяжёлыми, резкими ударами.
Кира кивнула, взгляд не опускала.
— Хорошо. Пусть так, — ответила она спокойно.
Рогнеда прищурилась, на лице — тревожное ожидание, будто Кира готовила какой-то хитрый ход.
Но Кира просто продолжила тем же ровным голосом:
— Но я всё равно буду делать то, что считаю нужным. Хоть мне и никто.
Рогнеда вырвала со стола кусок ткани, сжала его так сильно, что пальцы побелели.
— Ты… пожалеешь, — хрипло прошипела она, не сводя глаз.
— Возможно, — Кира не отступила.
— Пожалеешь сильно, — голос стал ниже, почти срывался.
— Может быть, — Кира кивнула, в голосе не было ни страха, ни бравады.
Рогнеда шагнула вперёд, почти вплотную, тень её легла на Кирины руки.
— Запомни. Если начнёшь думать, что ты здесь важна… хоть каплю… тебя сметут первой, — сказала она, слова будто вырвались сами собой.
Кира выдержала взгляд, в глазах отражался холодный свет лампады.
— Я не думаю, что я важна, — ответила тихо.
— Тогда стой тихо! — выкрикнула Рогнеда.
— Но я не могу оставить человека в сырой комнате умирать, — Кира выдохнула это едва слышно, словно простую истину.
Рогнеда зашипела, лицо её перекосилось:
— Такова её доля!
— Нет. Это — насилие, — сказала Кира, и в голосе впервые зазвучала твёрдость.
— Это — власть, — выдохнула Рогнеда, голос её стал вдруг глухим, пропитанным усталостью, будто в этих словах была вся её прожитая боль. — И если ты хочешь тут жить… научись её принимать.
В углу, где тускло блестел мёд в кубке, Олюва подняла сосуд, лениво мотнула рукой:
— Обе вы… дурочки. Он всё решает. Не вы.
— Молчи! — выкрикнули обе, почти в унисон, и это прозвучало неожиданно, срываясь на крик.
Олюва расхохоталась, смех её был слишком громким для этой комнаты; слуги замерли, переглядываясь, кто-то даже попятился к дверям.
Кира развернулась, лицо стало усталым, плечи чуть опустились. Она медленно пошла к выходу, не оглядываясь — спорить больше не было сил. Воздух в зале вдруг показался ещё тяжелее, а шум в коридоре — далёким, чужим.
— Куда? — выкрикнула Рогнеда ей вслед, голос зазвенел в пустоте, будто хотела удержать, остановить хотя бы словом.
— К сыну, — тихо ответила Кира, не сбавляя шага, но звук её слов разошёлся по комнате так отчётливо, что никто не осмелился пошевелиться.
— А к своей… грекине? — ядовито бросила Рогнеда, и в голосе её дрогнула злая насмешка.
Кира остановилась, на мгновение замерла у дверного проёма. Плечи её чуть дрогнули, но она обернулась только взглядом, не поворачивая головы.
— Да. И к ней тоже, — сказала она, медленно и просто, будто ставила последнюю точку.
Рогнеда резко отбросила ткань на стол, хлопнула ладонью, оставив на шёлке глубокую складку.
— Делай что хочешь, — процедила она сквозь зубы, губы искривились от досады. — Только не удивляйся, когда… — она замялась, в голосе появился страх. — Когда кто-нибудь из нас исчезнет.
Кира не остановилась, не дала ни взгляда, ни слова в ответ.
— Мы уже живём среди исчезнувших, — сказала она только, уходя по скрипучим половицам, и шаги её растворились в тяжёлом воздухе.
За ней остался кисловатый запах мёда, шелест досадливых шёлков, напряжённый гул комнат, где каждая женщина становилась для другой острым ножом — и не было ни мира, ни покоя, только хрупкое равновесие, поддерживаемое страхом и злостью.
Пирный зал гудел, будто в нём заперли целое стадо быков, — голоса срывались на рёв, смех бил по потолочным балкам, светильники чадили густым дымом, жир стекал на железные цепи, капал прямо на пол, оставляя блестящие следы. Воздух был тяжёлый, липкий, как после дождя, напоённый мёдом, потом, чем-то жареным и ещё чем-то острым, неуловимым, от чего хотелось зажмуриться.
Кира вошла за Владимиром, чуть замедлив шаг, почти незаметно для себя держась на полшага позади. Свет бил ей в глаза, голоса били в виски. Дружинники разом обернулись — кто-то смотрел с уважением, глаза у него были тёмные, спокойные; кто-то с любопытством, чуть склонив голову; а кто-то — как на редкий трофей, который стоит рассмотреть, но не трогать без позволения.
Владимир поднял руку, и зал будто на миг стих, затаился в ожидании.
— Садитесь! — голос прозвучал гулко, распоряжение было привычным, резким.
Тяжёлые доски столов грохнули, лавки заскрипели, и почти сразу рёв поднялся вновь — ещё громче, будто волна захлестнула стены.
Кира опустилась рядом с ним, чуть сдвинувшись в сторону. Её место было таким, что она видела сразу всех — и Рогнеду в золоте, застывшую с выжидающим лицом, и Олюву, уже склонённую над рогом мёда, и даже Шепулу, которую привели под руку, в тёмном покрывале, дрожащую, словно от холода. Пальцы Киры под столом невольно сжались в замок, костяшки побелели.
— Эй! — вдруг выкрикнул один из варягов, ухмыляясь и махнув рукой в сторону женщин. — Князь! А что это ты нынче всех своих… э-э… насобирал?
В зале раздался грубый, короткий смех, кто-то захлопал ладонями по столу.
Владимир усмехнулся, не по-настоящему, и, подняв кубок, заговорил чуть громче:
— Чтобы вы видели, что князь богат не только землёй, — сказал он, глядя поверх голов, будто не вникая в их грубость.
— А-а-а! — разразился зал, смех стал оглушительным, кто-то встал с места, кто-то толкнул соседа локтем. — Показать решил!
Кира прижала ладони к коленям, ногти вдавились в ткань платья, но лицо осталось спокойным.
Рогнеда тут же подалась вперёд, приблизилась к Владимиру, её золотые украшения зазвенели, глаза вспыхнули нетерпением.
— Я не собираюсь сидеть рядом с этой… — Рогнеда бросила резкий взгляд на Киру, подбородок её дернулся в сторону, голос зазвенел, — Если ты хочешь порядок, рассади нормально.
Владимир даже не повернул головы, только на миг сжал губы.
— Сиди, где села, — сказал он сухо, и в этом тоне не было ни угрозы, ни заботы — просто равнодушный приказ.
— Но… — начала было Рогнеда, однако Владимир не дал ей договорить.
— Сиди, — повторил он, не повышая голоса.
Она прикусила губу, злобно уставилась на стол, но не сдвинулась с места. Золотые височные кольца дернулись вместе с лицом.
Олюва уже почти допила свой рог, голова её чуть качнулась.
— Ты бы не орал так, князь, — заявила она, икнув на последнем слове, — Уши режет, — её голос прозвучал насмешливо.
