Кира взяла её за руку, нежно, поддерживающе.
— Вставай, — сказала ей.
— Не разрешаю! — проревел Владимир, шагнул к ним, будто хотел схватить.
Кира повернулась, остановила его взглядом:
— Запоздало, — сказала тихо, но твёрдо.
Шёпула с усилием поднялась, двигаясь тяжело, медленно, но всё же поднялась, оперлась на Киру.
Владимир шагнул было вперёд, рука дрогнула, но варяг слева тихо, почти незаметно, бросил ему:
— Князь… не трогай сейчас. Люди смотрят.
Зал сжался в одну точку — все взгляды устремились к ним, воздух был густой, вязкий, будто сгустился от напряжения.
Владимир замер, глаза его сузились до щёлок, губы сжались, и вся сила, что только что наполняла зал, вдруг стала зыбкой, ненадёжной.
— Уведи. Но завтра… мы поговорим, — Владимир произнёс это глухо, будто отдавал не приказ, а предупреждение.
— Завтра, — тихо согласилась Кира. — Не сегодня.
Она аккуратно поддержала Шепулу под локоть, и вместе они двинулись к выходу, шаг за шагом, не спеша, но с каким-то скрытым упрямством.
Рогнеда выкрикнула им вслед, голос её дрожал от злости и обиды:
— Да вы обе пропадёте!
Олюва махнула рогом, остатки мёда плеснулись на край стола, усмехнулась лениво:
— Да уж… интересно будет посмотреть.
Кира не обернулась, не остановилась. Всё внутри сжалось — от холода, от злости, от осознания, что осталась за ней не пиршественный зал, а поле, где каждый взгляд ранит, где каждое слово становится оружием.
«Это не пир. Это поле боя».
Когда за ними захлопнулась тяжёлая дверь, шум, рёв, смех и крики остались по ту сторону — густой, как дым над углями, едкий, прилипчивый. Новый, другой воздух встретил их в коридоре — пахнущий сыростью, ветром и слабым, упрямым светом лампад.
Глава 69. Урок ненависти
Несколько лет спустя
Сени тянулись полутёмные, сырые, стены будто покрылись плесенью, а воздух стоял тяжёлый, сырой — пахло старыми тряпками, вымокшей соломой и затхлым деревом. Каждый шаг отзывался глухим поскрипыванием половиц, будто в их нутре затаилась вода, и дерево под ногой дышало, продавливаться стало легче, чем прежде. По щербатым доскам валялись деревянные лошадки — потрёпанные, с облупившейся краской, рогатые человечки с отколотыми руками, и рядом лежала обломанная игрушечная секира, как настоящий трофей маленькой войны.
Всё это перемешивалось с плачем — резким, дерущим слух, будто что-то драло внутренности: детский, сырой, как глоток воздуха в мороз.
Кира едва не споткнулась, ускорила шаг, чувствуя, как холод давит на плечи. За поворотом, где стена уходила тенью в глубину, она увидела их сразу. Изяслав сидел на полу, красный, растрёпанный, волосы лезли на глаза, лицо перекошено плачем; он прижимал ладонь к колену, рядом по полу уже размазалась тёмная, почти чёрная полоска грязи, будто сама боль расползлась вокруг.
Напротив стоял Братислав — тоже весь в слезах, но подбородок выдвинул вперёд, держался как-то упрямо, будто наперекор всему миру. Его плечи подрагивали, губы сжаты, и только по щекам бежали мокрые дорожки.
— Смердич! — выдохнул Изяслав, захлёбываясь криком. Голос так взвился, что эхо метнулось по сеням, разносилось и угасало в сырости. — Смердич! Отойди! Не смей ко мне близко подходить!
Братислав всхлипнул, споткнулся на месте, потом сделал неуверенный шаг назад.
— Я… я не трогал тебя… ты сам… — выдохнул Братислав, словно задыхаясь в собственном страхе, плечи его дрожали, взгляд метался по полу.
Изяслав взвился, весь сжал кулаки, вытянул руку, словно обвинитель на суде, — пальцы дрожали.
— Врал! — выкрикнул он с надрывом, голос сорвался. — Ты мне колено разбил! А ну скажи, что это ты, а не я упал! Скажи!
Внутри всё сжалось — тёмный угол и грязная полоска рядом только подчёркивали напряжение между ними.
— Я не… — начал Братислав, но слова будто застряли в горле. — Ты толкнул! Ты сказал… сказал…
Дальше его голос пропал совсем, словно забился в щель между досками. По сеням разнёсся топот — быстрый, сбивчивый.
В следующее мгновение в сени ворвалась Рогнеда. Она появилась так стремительно, что воздух дрогнул; длинная накидка скользнула по полу, щеки пылали, губы дрожали от испуга.
— Изяслав! — крикнула она, бросаясь на колени перед сыном, с силой схватила его лицо ладонями, вглядывалась в перекошенное, мокрое от слёз детское лицо. — Сыночек! Что с тобой?!
Голос срывался на хрип. Она смотрела только на Изяслава, будто больше никого не существовало.
— Кто это сделал?! Кто посмел, я спрашиваю?! — выкрикнула она, вся дрожала, взгляд стал колючим.
Изяслав тут же ткнул рукой в сторону Братислава — жест был резкий, безжалостный.
— Он! Он меня толкнул! Я ему сказал, чтоб не брал мою… мою лошадку, а он… он схватил и толкнул! — выкрикнул Изяслав, голос прыгал, губы дрожали.
Братислав хотел заговорить, подбородок его дрожал, губы побелели.
— Я не… — прохрипел он, захлёбываясь, — я только хотел посмотреть… он сам…
Но Рогнеда уже не слушала — резко повернулась, глаза сверкнули, как ножи в сумраке.
— Замолчи! — выкрикнула она, и голос будто хлестнул по сырому воздуху. — Ты ещё смеешь оправдываться?!
Кира вышла из тени, шагнула вперёд, дыхание её сбилось, но в голосе прозвучала твёрдость.
— Что здесь происходит? — спросила она, остановившись так, чтобы видеть обоих мальчиков.
Рогнеда метнулась взглядом к Кире — глаза её пылали, лицо вытянулось, губы сжались в тонкую, почти белую линию.
— А! Сама пришла. Отлично, — с усмешкой бросила Рогнеда, даже не вставая с колен. — Смотри на своего… выродка. Он моего сына толкнул. Он… он руку поднял на княжича! — слова её лились резко, хрипло, будто каждое цеплялось за следующее.
— Я ничего не поднимал! — выкрикнул Братислав, перескочив на визг, всхлипнул, маленькие пальцы вцепились в подол. — Я только… он сказал, что я… что я смердич…
Изяслав вздрогнул всем телом, лицо его залилось краской.
— Потому что ты и есть смердич! — взвизгнул он, сорвался на крик. — Ты не княжьи будешь! Ты… ты никем не будешь!
Кира замерла, словно на мгновение лишилась дыхания. Воздух сгустился между ними.
— Кто тебе это сказал? — голос её прозвучал резко, но тише, чем она сама ожидала.
— Никто! — отрезал Изяслав, отвернулся, будто боялся взгляда. — Я сам знаю!
Рогнеда тут же резко повернулась к нему, голос её стал жёстким, словно резала по сырой доске.
— Говори, как есть. Я тебя учила: если кто-то ниже тебя — он должен знать своё место.
— Он ниже! — заорал Изяслав, ткнув пальцем в Братислава. — Нам сказали! Сказали, что он… он от смердовки! Ему нельзя сидеть с нами! Он не княжич!
У Киры дрогнула губа, щеки налились кровью. В уголках глаз проступила влага.
— Кто тебе это сказал? — повторила она, слово за словом, будто вырывая их из воздуха.
Рогнеда медленно поднялась с пола, выпрямилась во весь рост. В каждом её движении сквозила уверенность, властность. Лицо стало резким, словно высеченным из камня.
— Я. Я сказала, — произнесла она, глядя прямо в глаза Кире. — Потому что он должен понимать: кровь решает всё. Твой сын… — взгляд скользнул по Братиславу, и в этом взгляде не было ни капли тепла, — не княжьего рода. Он… приставленный.
— Он сын князя, — выдохнула Кира. — Это достаточно.
Рогнеда слегка усмехнулась, уголки губ дрогнули.
— Сын князя бывает разный, — холодно ответила она. — У кого-то мать княгиня. А у кого-то…
Кира сжала кулаки так, что костяшки побелели.
— Довольно, — бросила она, в голосе прорезалась угроза. — Хватит травить детей.
— Это дети? — скользнула усмешка по губам Рогнеды. — Это будущие князья. Им нужно понимать, кто старший. И кто ничтожество.
— Я не ничтожество! — выкрикнул Братислав, голос его дрожал, но в глазах мелькнуло отчаянное упрямство. — Я не… я…
— Ты толкнул моего сына! — перекрыла его Рогнеда, шагнула вперёд, нависла над Братиславом. — Ты руку поднял на него — а это значит, что ты не знаешь чести. И кто его этому учит? Кто?
