Кира приблизилась, шаг её был твёрдым, взгляд жёстким.
— Твой сын первый начал, — голос Киры прозвучал твёрдо, почти без дрожи, но внутри у неё всё стянулось, словно воздух стал гуще.
— Мой сын… — Рогнеда вытянулась, слова у неё шли медленно, каждое будто отлитое из свинца. — Князь по рождению. Твой — по случаю. Между ними пропасть.
— Пропасть у тебя в голове, — ответила Кира, не повышая голоса, каждое слово ложилось глухо, будто камень по доскам.
Рогнеда резко шагнула вперёд, плечи дрожали от напряжения.
— Повтори! — бросила она, глаза метались.
— Повторяю, — отчеканила Кира, даже не отвела взгляда.
— Да как ты смеешь… посмела… на меня… — Рогнеда захлебнулась словами, голос стал пронзительным, как острый осколок.
Братислав всхлипнул, глотая слёзы, вскинул голову, голос был слабый, но пробился сквозь шум:
— Я не трогал его! Я… он сказал, что я… что ты… что ты грязная… и я…
В этот момент у Киры будто что-то оборвалось внутри, холод прошёл по коже, ладони сжались.
— Он сказал что? — спросила она, не сводя глаз с Изяслава.
Изяслав съёжился, прижался к матери, взгляд исподлобья.
— Я… ничего… — пробормотал он.
Рогнеда тут же перехватила слова:
— Сказал, — процедила она, губы вытянулись в тонкую нить. — Потому что это правда. Ты не княгиня. Ты вообще не отсюда. Твой ребёнок — тоже. Так чего вы ждёте? Что вас тут будут ставить рядом с нами?
Кира глухо повторила, будто примеряя чужую боль:
— Он сказал ребёнку, что его мать грязная… Это ты ему в голову вложила?
— Я учу своего сына правде, — отрезала Рогнеда, вскинула подбородок. — А то вы тут расплодились — каждая считает себя ровней.
Кира шагнула ближе, теперь между ними не было ни шага, ни тени.
— Учи его чести, — сказала она. — Жестокости он уже научился.
— Ты меня учить будешь?! — голос Рогнеды стал сдавленным, словно она захлёбывалась собственной злобой.
В этот момент в сенях глухо прозвучал шаг — тяжёлый, быстрый, сдавленный. Доски заскрипели под весом.
Все замерли, обернулись почти одновременно.
В проёме стоял Владимир — высокий, широкоплечий, лицо тёмное, будто высеченное из камня, глаза узкие, взгляд тяжёлый.
— Что здесь происходит? — голос Владимира был глухим, хриплым, будто камнем по доске, и от этого звука всё в сенях будто замерло, воздух потяжелел.
Рогнеда вспыхнула первой, словно ждала этой поддержки, вся напряглась, голос её зазвенел:
— Владимир! Твой… этот… её мальчишка ударил моего сына! — она резко потянула Изяслава за плечо, выставляя его вперёд, как доказательство, щеки пылали, губы дрожали от негодования.
— Не ударил! — выкрикнул Братислав, голос его сорвался, он сделал шаг вперёд, но тут же съёжился, взгляд метнулся на Кирy, будто искал опоры. — Он сам!
— Он толкнул княжича! — настаивала Рогнеда, вцепилась пальцами в плечи Изяслава. — На глазах! Посмотри — кровь! Кровь на колене! — и она тут же приподняла штанину мальчика, выставляя ссадину, будто это рубец войны.
Кира ответила сразу, голос её стал жёстким, звонким, сквозь сдержанную злость:
— Он сказал ему "смердич". И что его мать — грязная. И что ему не место среди княжичей.
Владимир перевёл взгляд — в этом взгляде было столько холода, что воздух между ними будто простыл.
— Это правда? — тихо, но отчётливо спросил он у Рогнеды.
— Правда то, что твоего сына избили, — отрезала она, не дрогнула, взгляд стал колючим, в голосе зазвучала сталь. — Всё остальное — выдумки этой…
— Не смей, — перебила её Кира, сказала почти шёпотом, но этот голос резанул по сеням, стены будто дрогнули от напряжения.
Изяслав снова завыл, голос сорвался, в глазах страх и упрямство:
— Папа! Я княжич! А он… он… он меня толкнул! Накажи его!
Владимир нахмурился, лицо его стало жёстче, брови сдвинулись.
— Почему ты его толкнул? — спросил он, глядя на Братислава.
— Я не… он сказал… что мама… что мама грязная… — голос Братислава дрожал, губы побелели, слёзы снова потекли по щекам.
Владимир медленно повернул голову, снова уставился на Рогнеду. Она стояла прямо, подбородок вздёрнут, взгляд не отводила, в глазах ни страха, ни стыда.
— Что? — спокойно переспросила Рогнеда, будто её ни на секунду не тронул ни тон, ни суть обвинения. — Я сказала ему, как мир устроен. И что?
— Ты учишь моего сына тому, что его мать — грязь? — Владимир шагнул ближе, лицо у него потемнело, голос звенел на грани сдержанности.
— Я учу своего сына правде о твоём выборе, — произнесла она ровно, словно выговаривая урок.
Тишина тяжело опустилась на сени, вязкая, как мёд, и никто не решался нарушить её первым.
Кира шагнула вперёд, дыхание стало медленным, почти шумным.
— Детей трогать не смей, — сказала она тихо, но в каждом слове звучала угроза. — Можешь меня ненавидеть — но детей оставь в покое.
Рогнеда едва заметно склонила голову, губы скривились в усмешке.
— Ты сама привела своего в терем. Теперь жалуешься, что он слышит, кто ты?
Владимир резко обернулся, поднял руку, будто хотел разрубить воздух.
— Хватит, — бросил он, голос был сухой, хриплый. — Замолчите обе.
— Она начала! — крикнула Рогнеда, будто отбиваясь.
— Он начал! — почти одновременно выкрикнул Братислав, утирая слёзы кулаком.
Кира закрыла глаза на секунду, сжала веки, задержала дыхание. Когда снова открыла — взгляд стал ясным, спокойным.
— Мой сын ответил на удар. На оскорбление. Это разное. Если хочешь говорить о чести — начни со своего дома.
Рогнеда зашипела, губы вытянулись, глаза метались по лицу Киры.
— Ты… ты…
— Довольно, — снова прорезался голос Владимира, теперь ещё жёстче. — Я сказал.
Рогнеда прижала к себе Изяслава, не смотря на Киру, сквозь зубы процедила:
— Это не конец.
Кира не отвела взгляда, глаза её были спокойны и холодны.
— Конечно, не конец. Это только начало.
Владимир устало провёл рукой по лицу, морщины на лбу углубились, он выдохнул с хрипотцой. Повернулся к мальчикам:
— Хватит. Разойдитесь.
Но в воздухе уже висела тяжесть, которая не растворится ни сейчас, ни завтра — битва началась, и только теперь он это понял.
Владимир стоял, уставившись в пол, словно в тёмную прореху, в которой искал ответ. Пальцы его подёргивались, едва заметно — нервная привычка, что всегда предшествовала срыву. Плечи ссутулились, вены на руках вздулись, но он ещё держал себя.
Кира наклонилась к Братиславу, скользнула ладонью по его плечу — осторожно, чтобы не напугать сильнее, и шепнула:
— Идём.
Братислав прижался к ней, всхлипы застряли где-то в груди, пальцы крепко стиснули её руку, но он послушно двинулся за ней, ноги дрожали, шаг был неуверенный.
И тут Владимир поднял голову. Взгляд стал холодным, будто по венам пошёл лёд, глаза сузились — теперь он не просто смотрел, а будто сверлил насквозь.
— Стой, — бросил он резко.
Кира остановилась, не обернулась сразу, почувствовала, как Братислав вцепился в её ладонь сильнее.
— Что? — спросила она, пытаясь сохранить спокойствие, но голос всё же дрогнул.
— Ты перешла черту, — произнёс он медленно, каждое слово будто отмерял на весах. — При всех.
— Я защитила ребёнка, — ответила Кира, не отпуская его взгляда.
— Ты бросила вызов мне, — перебил он, и голос стал резче, глуше. — Прямо. На людях.
— Нет, — твёрдо сказала Кира. — Я бросила вызов ей.
Владимир сжал кулаки, выступила жилка на шее.
— Она — моя жена, — проговорил он сдержанно, чуть сипло. — А ты… тоже. И вы обе должны помнить место.
Рогнеда стояла, держала Изяслава за плечи, лицо её побледнело, но на губах проступила тонкая улыбка. Вся она — как выжидание. Изяслав тяжело дышал, щеки его были влажные, но он молчал, слушал.
— Владимир, — произнесла Кира, шагнув на полшага ближе, — если ты хочешь увидеть виновного, он стоит у тебя за спиной.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
