— Замолчи, — сказал тихо, с угрозой. — Не сейчас.
— Как раз сейчас, — ответила она, голос был твёрд, тёмен.
Владимир шагнул к ней, резко, будто хотел сократить не только расстояние, но и всё то, что накопилось между ними за эти годы.
— Я сказал — замолчи, — выдохнул он, не повышая голоса, но в этом слове звенела опасность.
В сенях стало тесно, воздух сгустился, даже дружинники у двери, что всё время стояли в тени, теперь переглянулись, кто-то перехватил руку к поясу, но никто не решился вмешаться.
— Ты считаешь, что вправе так разговаривать? — тихо спросил Владимир.
— Я считаю, что вправе говорить правду, — ответила Кира, не отводя взгляда, пальцы её побелели от напряжения. — Хватит прятаться за страх.
Он усмехнулся, но улыбка получилась кривая, будто сама себя испугалась.
— Страх? Ты думаешь, я тебя боюсь? — голос его дрожал.
— Ты боишься смотреть на то, во что превратился, — произнесла Кира, едва слышно, и в этой тишине её слова прозвучали особенно остро. — И потому злишься на меня.
Владимир резко выдохнул, плечи его дёрнулись, будто он только что вышел из ледяной воды.
— Я устал от твоего языка, — сказал Владимир глухо, будто каждое слово давалось через усилие.
— Тогда слушай дела, а не слова, — ответила Кира ровно, не повышая голоса.
Рогнеда вмешалась сразу, словно только этого и ждала. Она шагнула вперёд, подбородок поднят, голос стал вязким, убеждающим:
— Владимир, не трать время. С ней давно так. Она не понимает. У неё нет… воспитания. Ты сам видишь. Её ребёнок ударил моего. Она — спорит с тобой. При детях. При дружине. Ты что, позволишь так дальше?
Он обернулся к Рогнеде, нахмурился, губы дрогнули, будто хотел сказать «не лезь», осадить, остановить — но слова так и не вышли. Молчание повисло тяжёлым грузом.
Владимир переводил взгляд с Рогнеды на Киру и обратно, медленно, внимательно, словно искал трещину, слабину, хоть малейший признак уступки. Но находил только напряжение, только вызов.
Кира стояла прямо, плечи расправлены, взгляд спокойный, почти холодный.
«Не отступай».
Владимир выпрямился, будто принял решение, которое давно зрелo внутри.
— Дружина!
Двое выступили сразу, шаги гулко отозвались в сенях.
Он коротко кивнул в сторону столба у стены — тёмного, затёртого, с вбитыми железными кольцами.
— Привязать.
Тишина рухнула мгновенно, как обвал. Даже Изяслав замер, перестал всхлипывать, рот приоткрылся.
Кира медленно подняла голову, взгляд её стал острым.
— Что ты сказал?
— Привязать, — повторил Владимир без колебаний. — И выпороть. Чтобы помнила место.
Братислав завизжал — тонко, отчаянно, так, что звук резанул слух.
— Нет! Мама! Нет!
Он рванулся к Кире, обхватил её ногу обеими руками, вжался лицом в ткань, дрожал всем телом.
Кира резко присела, закрыла его собой, обняла крепко, ладонь легла ему на затылок, прижимая к груди.
— Всё хорошо, слышишь? Всё, — сказала Кира тихо, почти беззвучно, прижимая Братислава к себе так крепко, будто могла закрыть его от всего происходящего.
— Мама, не надо, не иди, не иди туда, пожалуйста, не иди! — он захлёбывался словами, пальцы судорожно цеплялись за её одежду.
— Тсс, — она медленно провела ладонью по его волосам, сглаживая, успокаивая. — Сынок. Посмотри на меня.
Он поднял лицо — мокрое, перекошенное страхом, глаза красные, широко раскрытые.
— Я вернусь, — сказала она, глядя прямо в них. — Всё. Всё будет.
— Кира! — крикнул один из дружинников, шагнув вперёд. — Князь ждёт.
Рогнеда сжала губы так, что они побелели; в этом напряжении проступало торжество, почти сладкое.
— Владимир делает то, что должен, — произнесла она негромко. — Наконец-то.
Кира поднялась медленно, словно тело действовало само, без приказа, без суеты. Лицо её стало неподвижным.
— Пусть ребёнка уведут, — сказала она, не повышая голоса.
— Нет, — резко ответил Владимир. — Пусть смотрит.
Кира повернулась к нему.
— Ты хочешь, чтобы твой сын видел, как ты унижаешь его мать?
— Пусть знает порядок, — отрезал он. — Раз не понимает с малых лет.
— Ты животное, — сказала она спокойно, почти бесцветно.
Он ударил её — коротко, резко, без замаха. Удар был не сильный, но унизительный.
Братислав закричал — тонко, пронзительно.
— Мама! Мама!
Дружинники уже были рядом. Они взяли Киру под локти — без грубости, но крепко. Она не сопротивлялась, шла сама, шаг ровный.
Каждый шаг глухо отдавался в камне сеней.
Столб у стены казался темнее, чем раньше, будто впитал в себя все прежние крики.
— Мама! — Братислав рвался за ними, пока один из слуг не схватил его за плечи. — Отпусти! Папа! Папа, не надо!
Владимир отвернулся.
Кира, уже почти у столба, обернулась, взгляд её был ясным, прямым.
— Посмотри на него, — сказала она. — Он боится тебя.
Владимир сжал челюсть, скулы выступили, дыхание стало тяжёлым.
— Ему надо бояться лишь одного — беспорядка, — произнёс Владимир глухо, не оборачиваясь.
— Нет, — ответила Кира. — Он будет бояться тебя.
Один из дружинников поднял плеть, кожаные ремни тихо зашуршали, натягиваясь. Другой молча наматывал верёвку на её запястья — ровно, привычно, без суеты. Шероховатое волокно врезалось в кожу.
Кира стояла прямо, спина не дрогнула, дыхание оставалось ровным, будто происходящее касалось не тела, а чего-то постороннего.
Рогнеда подошла ближе, шаги её были лёгкими, почти неслышными. Голос задрожал — от удовольствия, плохо скрытого, липкого.
— Ну вот, — прошептала она. — Всё встаёт на свои места.
Кира медленно повернула голову, посмотрела прямо ей в глаза. Взгляд был спокойный, ясный, без злобы.
— Тебя это не спасёт, — сказала она тихо, отчётливо.
Рогнеда отступила на шаг, будто коснулась холодной воды, губы её дрогнули, улыбка исчезла.
Владимир поднял руку — коротко, резко.
— Начинай.
Плеть свистнула в воздухе, звук резанул по сеням.
Братислав закричал.
Кира закрыла глаза.
И стояла.
Не согнулась.
Не вскрикнула.
Только выдохнула тихо, почти неслышно, но Владимир услышал каждое слово:
— Это всё, что осталось от твоей силы. Это — твой престол. Плеть и страх.
Он дёрнулся, словно удар пришёлся по нему самому, плечи напряглись, пальцы сжались.
Но приказ он не отменил.
Плеть снова взвилась в воздух, и звук вышел таким резким, будто сам воздух лопался, рвался на куски. Кира коротко втянула дыхание — почти незаметно, лишь грудь едва дрогнула.
От второго удара её голова опустилась на едва уловимую долю, словно тело на миг потеряло вес, но спина осталась прямой, упрямо выпрямленной, будто держалась не мышцами, а волей.
Дружинник бросил быстрый взгляд на Владимира — короткий, осторожный, как вопрос без слов: продолжать ли. Владимир стоял неподвижно, лицо застывшее, тяжёлое, каменное, будто в нём не осталось живого.
Рогнеда была рядом. Она почти не дышала, грудь поднималась редко, глаза блестели — напряжённо, жадно.
— Давай, — прошептала она, наклоняясь к дружиннику. — Быстрее.
Кира подняла голову и посмотрела прямо на неё.
Во взгляде не было злобы.
Не было страха.
Только… жалость — спокойная, тяжёлая, как приговор.
Рогнеда вздрогнула, словно в лицо ей плеснули ледяной водой. Плечи дёрнулись, губы разом побелели.
— Чего ты… так смотришь? — выдохнула она. — Прекрати.
— Ты просила зрелище, — сказала Кира тихо, ровно, не отводя глаз. — Смотри.
Третий удар пришёлся резче.
Плечи Киры дрогнули, руки в верёвках напряглись, пальцы сжались — но она осталась стоять, не подалась вперёд, не согнулась.
Где‑то за спинами слуг Братислав рвал голос:
— Не надо! Папа! Папа, останови!
Слуга держал его, пытаясь увести, но мальчик вырывался, захлёбывался криком, рыдал, тянулся вперёд, будто ещё надеялся, что его услышат.
