— Папа-а-а-а! — выкрикнул Братислав, и голос его был таким отчаянным, что даже стены, казалось, сжались от этого крика.
Владимир дёрнулся всем телом, шагнул вперёд, будто сейчас сорвётся, но замер, удержался на месте, пальцы скрючились, лицо стало ещё темнее. Кира уловила его дыхание — тяжёлое, прерывистое, словно каждый удар по ней проходил сквозь его собственное тело.
— Четвёртый, — негромко сказал второй дружинник, опустив глаза. — Держись, княгиня…
— Делай, — рявкнул Владимир, будто силой гнал прочь сомнения.
Четвёртый удар.
Пятая полоса боли прошла по спине огнём, Кира едва заметно вздрогнула, но не вскрикнула — только прикусила губу, едва удерживая стон. Крови в полумраке видно не было, за это она благодарила тьму — она прятала слабость.
— Ничего… — прошептала она себе под нос, едва шевеля губами. — Ещё… ещё немного.
Но эти слова услышала Рогнеда, шагнула ближе, почти касаясь своим дыханием лица Киры.
— Ах, так? — прошипела она, голос стал тонким, хищным. — Ты ещё и разговариваешь? После пяти ударов?
— Ты хочешь, чтобы я кричала? — Кира посмотрела ей прямо в глаза. — Чтобы тебе было легче?
Рогнеда резко выдохнула, будто её самого ударили словом.
— Замолчи!
— Тогда перестань радоваться чужой боли. Ты же мать.
Рогнеда резко отвернулась, губы побелели, в глазах вспыхнула злоба.
Шестой удар рассёк воздух, как хлыст по стеклу.
Кира сглотнула, тяжело, с болью, плечи дрогнули, но она не позволила себе ни звука, только крепче вжалась в себя.
Дружинник, что бил, наклонился ближе, почти шёпотом пробормотал:
— Прости… так надо… приказ есть приказ…
Кира едва заметно кивнула:
— Делай. Не ты виноват.
Рогнеда уловила этот шёпот, её голос сорвался, в нём зазвучал страх:
— Что ты… что ты делаешь?.. Ты что — жалеешь его?
Кира повернула голову, глаза её наполнились тем самым взглядом — тяжёлым, беззвучным, в котором жила настоящая жалость, такая, что не нуждается ни в словах, ни в объяснениях.
Жалость — как приговор.
— Я жалею тебя, — сказала Кира тихо, почти без интонации. — Ты в этом видишь победу.
Рогнеда отступила на шаг, словно слова ударили её в грудь.
— Хватит! Хватит смотреть так! — выкрикнула она, голос сорвался.
Седьмой удар — хлёсткий, сухой, режущий воздух.
Кира пошатнулась, пальцы судорожно сжались, будто пытаясь ухватиться за пустоту, но она выровнялась, снова встала прямо, упираясь пятками в холодный камень.
— Стой ровно! — закричала Рогнеда дружиннику, почти визжа. — Бей сильнее, раз она держится!
— Он делает, что приказано, — ответила Кира, дыхание стало глубже, но голос остался ровным. — Не учи того, кто хотя бы честен.
Рогнеда побледнела, губы задрожали.
— Заткнись!
Владимир резко обернулся к ней, взгляд был жёсткий, холодный.
— Не вмешивайся.
— Но…
— Я сказал — молчи.
Она замерла. На одно мгновение в её глазах мелькнул страх — быстрый, почти незаметный, но настоящий.
Восьмой удар.
Кира зажмурилась, губы дрогнули, дыхание сбилось, но ни звука не сорвалось.
Девятый.
Боль прошла по спине так, что ноги едва не подломились. Кира подалась вперёд, упёрлась лбом в шершавое дерево столба, задержала дыхание и осталась стоять, сжимая зубы, чувствуя, как столб холодно принимает её вес.
— Мама! — голос Братислава взвился до визга, трещал в сенях, как тонкая ледяная ветка. — Мама, стой! Папа, останови! Папа, пожалуйста!
Владимир прикрыл глаза, лицо стало серым, веки дёрнулись — будто сам ждал конца, но шаг не сделал, не сказал ни слова.
Десятый удар — короткий, звонкий, по коже, по сердцу. Кира выдохнула хрипло, тяжело, на миг почти опустилась, но в последний момент выпрямилась, удержалась — лишь плечи чуть дрогнули.
В сенях наступила тишина, вязкая, тёмная, будто всё вокруг перестало быть живым.
Только дыхание — тяжёлое, частое, рваное, у каждого своё.
Только тяжесть.
Дружинник медленно опустил плеть, даже не глядя на Владимира. На губах его проступило что-то похожее на усталость, может быть, на жалость.
— Всё, князь, — сказал он негромко, шагнул назад, руки дрожали.
Кира подняла голову. Глаза у неё были тёмные, блестящие — от слёз, которые не позволила себе пролить. Взгляд остался твёрдым, прямым.
Она посмотрела прямо на Рогнеду.
В этом взгляде не было страха.
Не было ненависти.
Была только жалость — простая, холодная, беззвучная, такая, что обжигала сильнее самой плети.
Рогнеда вздрогнула, отвела глаза, будто не вынесла этого взгляда.
— Перестань, — прошипела Рогнеда, и голос её стал тонким, ломким, будто ей вдруг стало по-настоящему холодно. — Не смотри так…
— Ты думала, что это меня сломает, — ответила Кира тихо, но твёрдо. — Но сломала это тебя.
Она медленно выпрямилась, насколько позволяли силы, дыхание резало горло, спина горела огнём, но взгляд не дрогнул.
— Верёвки снимите, — сказал Владимир глухо, почти не глядя, голос его будто тянулся издалека, из ямы, где всё было глухо и пусто.
Дружинники поспешили — спешка их была в том, чтобы всё кончилось, чтобы боль и стыд не висели больше над сенями. Кира держалась за столб, пока не убедилась, что ноги всё ещё держат её.
Первое, что она сделала — шагнула к Братиславу.
Мальчик вырвался из рук слуги, бросился к ней, обхватил за талию, дрожал всем телом, захлёбываясь от рыданий:
— Мама… мама, пожалуйста, не надо больше…
Она склонилась, обняла его одной рукой, вторая слабо дрожала, но она не показывала боли.
— Всё. Всё закончилось, — шептала она ему в волосы.
Рогнеда смотрела на них, лицо стало белым, губы дрожали, взгляд был потерян — теперь в нём не осталось ни торжества, ни уверенности, только усталость и что-то похожее на страх.
Кира посмотрела на неё ещё раз, взгляд был усталым, но не озлобленным.
— Вот так выглядит сила, — сказала она. — Не твой крик. Не твоя злоба. А то, что человек стоит. Даже когда его пытаются сломать.
Рогнеда отвела глаза, плечи поникли, голос исчез.
А Владимир не мог смотреть ни на одну из них — только на пол, только в темноту между камнями, где теперь навсегда осела эта сцена.
Дверь светлицы прикрыли так осторожно, будто боялись разбудить мёртвого в углу. Лёгкий скрип затерялся в тишине, пропал в глубине дома.
Киру почти внесли — двое дружинников подхватили её под руки, шагали быстро, будто старались не встречаться с её глазами. Поставили на ноги, отпустили резко — от этого она едва не упала, удержалась, схватившись за край лавки.
— Спасибо, — выдохнула она, сама не зная, кому адресует эту хриплую благодарность.
Один из дружинников задержался на полшага, взгляд его был виноватый, потухший.
— Княгиня… — пробормотал он глухо. — Простите… нам… нам нельзя…
— Я знаю. Идите, — сказала она, чуть кивнув.
Они исчезли, как будто их и не было — только шаги по коридору, потом тишина.
Кира медленно опустилась на лавку, стараясь не издать ни звука, но в висках сразу потемнело, перед глазами всё плыло, дыхание перехватило. По спине гуляла боль, будто там остались горячие, дрожащие нити, каждый удар жил под кожей, пульсировал, не давая забыться.
— Мама? — Братислав вылез из своей кроватки, босой, тонкий, светлый в полумраке, дрожал, едва дышал от страха.
Кира подняла голову, попыталась улыбнуться — губы выгнулись слабо, натянуто.
— Я здесь. Иди ко мне.
Он метнулся, коротко застучали пятки по полу, и вот он уже у её колен, вцепился руками, прижался лицом к её животу, жался, как маленький зверёк к тёплой ладони, только бы чувствовать — она рядом.
— Тебя… тебя больно сделали… — прошептал Братислав, и в его голосе звучало что‑то совсем взрослое, страшное.
Кира медленно провела рукой по его волосам, едва сглаживая светлые пряди, пальцы дрожали от боли, но она старалась не показать этого.
