Щеколда не шелохнулась, ни один металлический звук не ответил на её просьбу.
Вместо этого кто-то за дверью, почти шёпотом, будто боялся, что их услышит не тот, сказал:
— Приказ князя. Никого не пущать.
Кира закрыла глаза, голова стала тяжелой, как будто сейчас бы заснуть — и ничего больше не надо.
— Мне… мне нужно полежать нормально, — попыталась говорить ровно, хотя дыхание сбивалось. — Я же… я же не прошу лечить меня… просто… — она вдруг почувствовала, что голос становится всё тише, как будто слова проваливаются между досками.
— Приказ, — снова, уже ровнее, без сожаления, ответил тот же голос. — Не могу.
— Ты слышишь, как я… — но дыхание снова сбилось, в груди стало пусто, а рот пересох. — Как я говорю? Я не могу… даже перевернуться…
Снова наступила тишина, теперь даже тяжелее, чем раньше.
Потом совсем другой голос — высокий, взволнованный, срывающийся:
— Я… я слышала, что ей плохо… Может, хотя бы воды… — этот голос дрожал, будто тот, кто говорил, боялся даже такого предложения.
— Приказ,. Отойди.
— Но…
— Я сказал — отойди! — на этот раз уже громко, почти срывом, будто одно только присутствие другого человека вывело его из себя.
Шаги удалились, тяжёлые звуки растворились в коридоре, будто их и не было. Женщина всхлипнула — коротко, подавленно, и поспешно ушла дальше, почти бегом, словно боялась, что её услышат и за это придётся отвечать.
Кира прижалась щекой к полу. Доски были прохладными, сырыми, от них тянуло землёй и пылью, и этот холод чуть притуплял жар в голове, делал боль менее острой, более терпимой. Она лежала неподвижно, чувствуя, как дыхание понемногу выравнивается, хотя грудь всё ещё сжимало.
Она прошептала, почти беззвучно, больше для себя, чем вслух:
— Отлично… просто отлично…
Попробовала вытянуть руку, нащупать хоть какую-то опору, но пальцы внезапно свело судорогой, резкой и злой, так что она вскрикнула, не сумев удержаться.
— Твою… мать…
Кира зажмурилась, дыша через стиснутые зубы, стараясь не дать боли захлестнуть целиком.
«Если я сейчас расплачусь — станет хуже».
Мысль была ясной и почти деловой, но тело не слушалось. Слёзы сами выступили на глазах — горячие, густые, они текли по вискам, смешивались с пылью на полу, оставляя тёмные, липкие пятна.
Снова шаги. Теперь другие — лёгкие, короткие, неровные.
Детские.
— Мама?
Она вздрогнула всем телом, будто по ней прошёл разряд, и резко вдохнула.
— Братислав? — голос сорвался, прозвучал слишком высоко, неузнаваемо.
У двери послышался скрежет — тонкий, настойчивый. Мальчик тянул щеколду, дёргал её изо всех сил, не понимая, почему она не поддаётся.
— Ма-а-ма… открой…
— Нет… нет, Братик, нельзя… — она заговорила быстро, захлёбываясь словами, стараясь удержать голос ровным. — Слушай, ты… — она сглотнула, боль отозвалась в груди. — Ты иди… иди к кормилице. Хорошо? Иди.
— Ты плачешь…
— Нет, — сказала она поспешно, слишком поспешно, и сама услышала ложь в собственном голосе. — Просто… просто упала.
За дверью наступила короткая пауза, такая тягучая, что она физически ощутила её вес.
— Папа взял плётку…
Кира закрыла глаза сильнее, до темноты под веками, сжала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается в один узел, и этот узел тянул вниз, к полу, к холоду, к тишине, которая снова начинала заполнять светлицу.
— Я знаю. Всё хорошо. Уходи, — сказала она тихо, и слова будто растворились в закрытой двери.
— Не хочу, — голос мальчика стал упрямым, тянущимся, совсем детским, в нём было столько простого страха и обиды, что Кира почувствовала это даже сквозь толщу досок.
— Уходи, я сказала! — голос сорвался, вылетел слишком резко, ударил по собственной боли так, что в груди стало пусто и жёстко. Она услышала себя, испугалась собственного крика.
За дверью мальчик всхлипнул — коротко, как бывает, когда сдерживаешь плач, чтобы тебя не услышали взрослые. Потом совсем тихо, едва различимо:
— Я люблю тебя.
Кира прижала руку ко рту, чтобы не дать крику вырваться наружу, чтобы не разрыдаться в голос, чтобы не услышал никто, ни он, ни стража, ни эта комната, пропитанная пылью.
— Я тоже тебя люблю, Братик… иди, пожалуйста… — шептала она сквозь слёзы, стараясь говорить мягко, уговаривая его и себя.
Шаги стали удаляться, каждый звук становился слабее, пока не исчез совсем.
Снова тишина. В ней не было ни облегчения, ни забвения — только боль, липкая, тянущая, без всякой надежды.
Она медленно попыталась перекатиться на живот, чтобы хоть как-то снять жар со спины, но стоило сдвинуться — рубцы на коже будто вспыхнули заново, боль полоснула по телу так, что дыхание снова стало рваным и поверхностным.
— Господи… — выдохнула она так тихо, что звук утонул в тяжёлом воздухе. — Как же… жить… так?..
За дверью скрипнул пол, послышалось осторожное дыхание. Кто-то стоял совсем рядом, не решаясь ни уйти, ни заговорить.
— Кира? — тихий, едва слышный мужской голос, в нём чувствовались смущение и страх. — Это я… Улеб.
Она моргнула, не веря до конца, что не ошиблась.
— Зачем… ты… здесь? — слова были слабыми, каждое давалось с усилием.
— Я… я не открываю, не могу, — спешно заговорил он, словно боялся, что его перебьют или услышат. — Но я… принёс… ну… воду поставил. У порога. Если сможешь дотянуться.
Она медленно попыталась приподнять голову, хотя бы посмотреть на дверь.
— Спасибо…
Он на миг замолчал, потом с трудом выдавил:
— Я видел… как тебя… — голос его дрогнул, и он осёкся, будто сам себе не поверил. — Это… это неправильно. Совсем неправильно.
Кира засмеялась — почти беззвучно, только по дрожащему воздуху у губ можно было понять, что это был смех.
— Улеб… если ты будешь говорить такие вещи… тебя самого…
— Мне плевать, — прошептал он резко, зло, и тут же понизил голос. — Понимаешь? Плевать. Но… я не могу больше ничего сделать.
Она повернула голову к двери настолько, насколько позволяла боль, чувствуя, как каждый жест откликается тянущей острой болью в спине.
— Ты уже сделал. Вода… это… много.
Улеб будто хотел сказать что-то ещё, но в коридоре раздался тяжёлый шаг, знакомый, от которого во рту пересыхало.
Он резко зашептал:
— Я уйду. Если что… стучи тихо. Я услышу.
Шаги его быстро исчезли, унося с собой хрупкое тепло этой короткой встречи.
Светлица снова стала темницей, чужой и тесной, с пахнущими сыростью стенами и затхлым воздухом.
Кира попыталась вдохнуть глубже, но едва не вскрикнула — спина горела, будто под кожей медленно разжимались ржавые ножи. Каждый след от плети жил в ней собственной жизнью, отдавался пульсацией в костях.
Она осторожно, медленно, нащупывая каждый миллиметр, дотянулась до края лавки — пальцы упёрлись в шероховатое дерево, холодное, но твёрдое, словно в этом было последнее подтверждение, что она всё ещё здесь, что мир не исчез.
— Давай… — прошептала она себе, почти беззвучно. — Ещё чуть-чуть…
С усилием, собирая себя по частям, она подтянулась, опираясь на лавку, сумела сесть — и тут же согнулась, будто кто-то ударил её изнутри. Боль накрыла внезапно, тяжело, так что в глазах на миг потемнело.
Слёзы снова навернулись, горячие, жгучие, но она уже не плакала по‑настоящему — только дышала часто, мелко, почти судорожно, стараясь удержать звук внутри, не дать ему вырваться криком.
Она подняла глаза на дверь. На узкую щель у порога, откуда тянуло прохладой, свежей, почти сладкой на фоне затхлого воздуха светлицы.
И хрипло прошептала, не зная, слышит ли её хоть кто‑нибудь, кроме стен:
— Если вы хотите меня сломать… придётся постараться.
Тело снова свело резким спазмом, она прижала ладонь к полу, чувствуя, как холод досок проходит в кожу, и склонила голову, позволяя боли пройти через неё.
— Я ещё жива… — выдохнула она, с трудом выталкивая слова. — И этого вам хватит, чтобы бояться.
