Она смотрела на миску с мазью, на кувшин у стены, на слабый след от колена грекини, отпечатанный на пыльном полу.
И прошептала в темноту:
— Спасибо…
Слёзы стекали по щекам — горячие, жгучие, оставляя за собой солёные дорожки на коже. От боли, что рвалась сквозь спину и грудь; от унижения, что тлело внутри с самого утра; от этой неожиданной, почти невозможной доброты, проросшей сквозь страх, как росток сквозь камень.
Но сильнее всего — оттого, что даже здесь, в этой глухой темнице, где каждый шорох был как предвестие беды, мог вдруг родиться союз. Такой, какой не обещают и не просят — он просто появляется там, где никто не ждёт.
Слабый — на грани исчезновения, как дыхание в темноте. Тихий — чтобы не разбудить страх. Ночной — выросший в самую глухую пору.
Но настоящий, до дрожи, до боли в груди, до шепота благодарности во мраке, где застывают слёзы и каждый вздох становится обещанием жить.
Дверь издала протяжный, болезненный скрип, как будто на неё налёг тяжёлый человек, не справившись с собственным весом. Кира замерла, едва дыша, прижавшись щекой к холодному полу, не двигаясь ни на волосок. Лицо жгло — болезненно, как после удара, кожа наливалась жаром, под скулами будто что-то стучало. Спина ныла, словно по ней провели острым гребнем: каждая царапина оживала короткой, вязкой болью.
Она зажмурилась резко, на миг, как будто сон мог укрыть от происходящего, спрятать в себе, увести прочь, но веки дрожали, тяжело давались.
Дверь распахнулась шире, с резким ударом, впуская внутрь ночной воздух — влажный, пропитанный чужими запахами. Потянуло медом, грубым перегаром, лошадиной шерстью и сыростью, словно сама ночь, тёмная, липкая, пролилась в комнату. По глиняному полу, задевая каблуком за трещины, с трудом, почти спотыкаясь, двинулись тяжёлые шаги. Каждый шаг будто давил на воздух, и доски под подошвами едва слышно стонали.
Владимир.
Он остановился прямо над ней, закрыв своим телом большую часть света от двери, дыхание его вырывалось с громким, нервным присвистом, будто он не просто зашёл, а бежал сюда всю дорогу, пересиливая себя.
— Спишь? — голос был низкий, надломленный, с хриплой тягучестью, будто слова царапали горло. — Ну конечно… конечно, спишь… А чего бы тебе не спать, да?
Кира не шевельнулась, даже дыхание удерживала в прежнем ритме, как удерживают воду в ладонях, боясь пролить лишнее.
Он наклонился ниже, и его ладонь внезапно легла ей на волосы — тяжёлая, тёплая, пахнущая потом и чем‑то сладким. Пальцы медленно перебрали прядь, зацепились, потянули, будто проверяя — настоящая ли, живая ли.
— Тьфу… — выдохнул он с раздражением, почти усталостью. — Что ты… тут валяешься на полу, как… как кто вообще? Кто так спит?
Рука сжалась сильнее, пальцы впились в волосы, удерживая голову, не давая ей повернуться, будто любое движение могло его взбесить ещё больше.
Кира продолжала дышать ровно, медленно, через боль, через жжение в груди, через стук крови в висках.
— Сама виновата, — пробормотал он, уже тише, словно уговаривая не её, а себя. — Да. Сама. Я ж тебя предупреждал. Я… я много раз говорил: не перечь. Никогда… не перечь. Я же князь. Я… я не могу… чтоб при мне… кто-то…
Он тяжело опустился рядом, неловко, и половица под ним громко хрустнула, сухо и жалобно. Он опёрся локтем о колено, наклонился вперёд и снова уставился на неё, не отводя взгляда.
— Ты… ты же знаешь, что я не хотел так. Ну… я не хотел. Просто… ты же… ты же меня злишь. Ты же такая… ты ж всегда… слово в слово.
Он ткнул пальцем ей в плечо — почти осторожно, будто проверяя, чувствует ли, и от этого прикосновения боль вспыхнула резче, чем от грубого удара.
— Ты спишь, да? Ну и ладно. Я тебе скажу… скажу всё равно.
Он нагнулся ближе, так что дыхание тяжело ударило ей в ухо, горячее, влажное, пропитанное усталостью и злостью.
— Ты же понимаешь… я устал. Все эти походы… эти… болваны вокруг… никто ничего не делает нормально. Всё… всё на мне висит. Всё. Страна, дружина, торговля, города, эти… болвары… булгары… да какая разница…
Он вздохнул, и вдох его дрогнул, сбился, будто в груди что‑то на миг застряло.
— Я же не могу… я же не могу быть мягким. Если я буду мягким, меня разорвут. Ты понимаешь?
Он провёл ладонью по её голове медленно, размеренно, почти равнодушно, как гладят животное, не ожидая ответа. Пальцы скользили по волосам, прижимая их к коже, и в этом движении не было ни нежности, ни злобы — только привычка.
— А ты… ты просто должна была… не лезть, — пробормотал он, глядя куда‑то мимо неё. — Ну… не говорить эти слова. Вот и всё. Тогда бы я… тогда бы не… ну…
Он осёкся, замолчал, словно потерял нить, и пальцы снова прошли по её волосам, медленно, лениво, с лёгким нажимом.
Кира с трудом удержалась, чтобы не вздрогнуть, не выдать себя ни движением, ни дыханием.
«Если шевельнусь — он продолжит. Если открою глаза — он начнёт оправдываться громче. Если скажу хоть слово — он решит, что я простила. Спать. Только спать».
Он шумно втянул воздух, и голос его сделался мягче, расплылся, стал вязким, пьяно‑тёплым.
— Я… я же люблю тебя. Ну… когда-то любил. Не знаю. Может, и сейчас. Просто… просто мы… мы оба… такие…
Он усмехнулся криво, угол рта дёрнулся.
— Сложные. Ты — сложная. Очень. Слишком. И… и худая стала. Я заметил. Ты… ты больная, что ли? Или это… ну… ты специально не ешь?
Он наклонился ниже и коснулся пальцем её щеки — там, где кожа была тёплой и напряжённой, где проступал свежий синяк. Палец задержался, будто проверяя.
— Болит? Ну конечно болит. Но я ж… я ж не сильно. Я мог бы сильнее. Я… я себя держал. Честно.
Он тяжело выдохнул, словно весь вес вдруг навалился на грудь, плечи опустились.
— Просыпайся. Ну… ну давай. Я… я хотел поговорить. Нормально. Я хотел… ну, ты понимаешь.
Он тронул её за плечо, сначала осторожно, потом чуть сильнее, коротко встряхнул.
Кира не шелохнулась, дыхание оставалось ровным, неглубоким.
Он повторил, уже с раздражением, надавливая сильнее:
— Эй. Кира. Проснись, ну.
Тишина между ними повисла плотной, и в ней слышалось только его дыхание и слабый скрип пола под его коленом, а потом сорвавшийся, глухой звук, похожий на приглушённое ругательство, выдохнутое почти без голоса
— Да что ж ты… ну ладно. Спи. Спи, раз так.
Он поднялся медленно, неуверенно, покачнувшись, словно пол под ногами вдруг стал мягким. Постоял над ней ещё несколько секунд, тяжело дыша, будто ожидал — сейчас, вот сейчас она подаст голос, шевельнётся, выдаст себя. Потом снова накрыл её волосы ладонью, задержал руку и провёл по ним в последний раз, неровно, с усилием, будто не знал, куда девать это движение.
— Я… я приду завтра. Ладно? Ты… ты не сердись, ладно?
Кира не ответила, даже дыхание не сбилось.
— Ты же… ты же моя… — он не договорил, осёкся, тяжело вздохнул, развернулся и, цепляясь ногами за порог, шатаясь, пошёл к двери.
Щеколда лязгнула резко, сухо, с металлическим звуком, который на мгновение прорезал пространство.
Тишина вернулась в светлицу, тяжёлая, пустая, наполненная только слабым запахом перегара и ночной сырости.
Кира ещё долго не открывала глаз, лежала неподвижно, прислушиваясь, убеждаясь — шаги растворились, дыхание исчезло, никто не стоит за дверью, никто не вернётся внезапно. Время тянулось густо, вязко, словно растопленный воск, и только когда дрожь в груди стала стихать, она медленно приоткрыла веки.
Слабая лучина давала почти никакого света. Потолок терялся в темноте, казался пустым, чужим.
И Кира хрипло, едва слышно произнесла, словно проверяя собственный голос:
— Всё. Тут уже ничего нет.
Она лежала на полу, израненная, с саднящей спиной, с ноющей щекой, но внутри — холодная, ясная, собранная, как лёд, который больше не трескается.
— Между нами… — слова давались с трудом, — всё умерло.
