В уголках рта тянулась усталость, во взгляде — скупое равнодушие, в котором пряталось что-то горькое. Она не смотрела на Марену прямо, скользнула взглядом по стене, по рассыпанным на полу тряпкам, по руке, в которой ещё дрожала мазь. Внутри всё было тяжёлым, затянутым тугой верёвкой: ни сказать, ни отпустить, ни рассмеяться по-настоящему.
«Смешно — она боится сильнее меня».
— Я тоже боюсь, если тебе легче.
— Нет, — покачала головой девушка. — Не легче. Просто… жалко.
Кира чуть подняла бровь, словно не понимая, чего именно ждёт от неё эта замершая у двери девочка. Взгляд стал острым, внимательным, с ноткой недоумения — не вызова, а привычки разглядывать людей, ловить их жесты и паузы.
В складке меж бровей появилась тень, губы остались поджатыми, левая рука непроизвольно скользнула по обнажённой спине, будто проверяя: всё ли на месте, не выглядела ли она слишком уязвимой. В комнате снова стало тихо, даже дыхание Киры стало едва слышно. В воздухе повисла осторожность, как перед дождём, когда небо вот-вот сорвётся.
— Кого?
— Вас.
Кира вдруг замолчала, будто наткнулась на что-то неожиданное — рот приоткрылся, но слова так и не вышли. Грудь едва заметно вздрогнула, дыхание сбилось на короткий, неглубокий вдох. Она смотрела на Марену внимательно, но в глазах промелькнуло удивление — искреннее, почти растерянное.
«Не здесь. Не это слово. Не сейчас», — мелькнуло в голове, и от этой мысли стало странно холодно между лопатками, словно кто-то открыл окно в самый неподходящий момент.
Кира сглотнула, сжав зубы, чтобы случайно не ответить слишком резко или слишком мягко. В уголках глаз зазвенела усталость, в пальцах снова появилась слабая дрожь.
— Иди, — сказала она тихо. — Если кто увидит, что ты стоишь без дела, будет хуже.
Марена почти бегом выскользнула за порог, дверь осталась приоткрыта — деревянный косяк скрипнул, сквозняк тут же втянул в светлицу тонкую струю холодного воздуха. Девочка не обернулась, шаги её быстро стихли, только на полу остался комочек белой пыли от её торопливых сапожек.
Кира слабо вздохнула, потянулась к полотенцу — ткань была шероховатая, чуть влажная на ощупь. Она опустила тряпицу в глиняную чашку, вода сразу стала мутной. Медленно, осторожно, чтобы не разлить лишнего, провела по спине — там, где кожа была свежей, вспухшей, горячей.
Жар накрыл мгновенно, будто ожог, будто кто-то приложил к спине раскалённое железо. Кира вдавила зубы в губу, чтобы не застонать, воздух втянула резко, отчего в груди стало тесно, а перед глазами мелькнули тёмные пятна.
На мгновение показалось, что вся светлица сжалась до этих нескольких движений — влажной ткани по коже, тяжёлого дыхания и тихого треска лучины у очага.
— Чёрт…
Мазь густо пахла зверобоем и терпкой смолой, запах сразу забил нос, прилип к коже, будто липкий янтарь. Кира набрала немного пальцами, склонилась вперёд, чтобы удобнее было дотянуться до раны. Пальцы в мази дрожали, но всё равно она аккуратно, с напряжённой сосредоточенностью провела по первой полосе — длинной, неуклюжей, будто её нарочно изломали, края вздулись, стали лиловыми, горячими на ощупь.
Кожа под мазью вспыхнула болью сразу, как только она коснулась её.
Жгло — будто под кожу залили раскалённую воду.
Очень. Жжение расходилось волнами, забирая остатки сил, в глазах помутнело, ладонь непроизвольно дернулась, но Кира не позволила себе бросить.
Губы её сжались в тонкую линию, дыхание оборвалось, глаза сузились — только бы не завыть, не выдать себя, не дать боли вырваться наружу.
— Ну давай… — пробормотала она себе под нос. — Давай, дыши…
Она продолжала смазывать раны — одну за другой, медленно, будто отсчитывала время по этим движениям. Мазь ложилась тяжёлым, холодным слоем, но под ней каждая царапина вспыхивала болью сильнее прежнего. Плечи у Киры тряслись, то ли от слабости, то ли от попытки удержаться, чтобы не сорваться на крик. Иногда пальцы соскальзывали с края раны, мазь размазывалась по здоровой коже, и тогда Кира резко прикусывала губу, почти до крови — чтобы не позволить звуку вырваться.
За спиной девушка-пряха замерла. Пряжа выпала из её рук, так и повисла между пальцами, не касаясь пола. Она не поднимала головы, сидела, вжавшись в стену, будто надеялась, что, если не будет шевелиться, не услышит чужой боли, не станет её частью.
Кира что-то тихо проговорила себе под нос, едва слышно, словно пыталась уговорить собственное тело потерпеть ещё немного, дожить до конца этих мучительных движений, не сдаться. Голос её был срывающимся, глухим, больше похожим на шёпот сквозь зубы.
— Это не самое страшное… хуже было. Хуже. И будет.
Кира потянулась за небольшим металлическим зеркальцем, что валялось на столе между миской и сложенной рубахой. Осторожно взяла его в ладонь — зеркало было мутное, местами потускневшее, но всё равно отражало её лицо достаточно чётко, чтобы она увидела в нём то, что хотела избежать.
Бледная кожа тянулась к губам с синеватым оттенком, под глазами тяжёлые круги, тёмные, будто от давнего недосыпа. Скулы заострились, тень от них падала на щёку — там как раз наливался свежий синяк, переходящий с багрового на глухой зелёный. Ткань под глазом была натянута, как плёнка, каждая мелкая морщина казалась глубже, взгляд — усталым, неузнаваемым.
Кира осторожно коснулась синяка кончиком пальца. Кожа тут же откликнулась — боль дрогнула, будто под слоем ткани кто-то провёл по нерву острым ножом. Она втянула воздух, но не отвела руку, смотрела в зеркало, будто упрекала своё отражение за слабость. В глазах проступила злость — не на кого-то, а на себя и на ту беспомощность, что расползалась внутри.
— Вот оно… — прошептала она. — Нормой стало. Нормой.
Пряха вздрогнула так резко, что пряжа, зажатая в пальцах, дрогнула и едва не выпала. Пальцы её дёрнулись, цепляя нить, которая натянулась, порвалась и повисла на локте, будто тонкая паутина. Девушка быстро опустила руки на колени, не решаясь взглянуть ни на Киру, ни на дверь. Лицо её стало совсем бледным, дыхание сбилось — грудь ходила часто, будто она только что пробежала по двору.
Тишина в светлице стала гуще, каждый звук — скрип дерева, шорох ткани — отзывается в ушах будто слишком громко, слишком явно.
— Княгиня… вы с кем… вы с кем говорите?
— С собой.
— Так нехорошо… — пробормотала девочка. — Люди потом… люди могут подумать…
Кира медленно перевела взгляд на пряху, глаза сузились, зрачки стали острыми, как лезвие. В этом взгляде было больше, чем просто усталость или раздражение — напряжение, сдерживаемое неосторожными словами, накопившаяся боль, злость и что‑то ещё, тяжёлое, невыносимое.
Взгляд у Киры задержался на лице девушки — резкий, цепкий, почти настойчивый, будто она пыталась прорваться сквозь молчание и страх, заставить пряху поднять глаза и встретить её честно. На губах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но сразу погасло, уступив хмурой складке меж бровей.
Тишина между ними натянулась, словно нить, которая вот-вот лопнет.
— А что люди могут подумать хуже того, что уже есть?
Пряха молча сжала губы, подбородок упрямо опустился — взгляд снова упёрся в пол, ни единого лишнего движения, будто её и вовсе не было в комнате. Плечи застыли, спина выгнулась дугой, руки крепко сжали пряжу, чтобы не дрожать.
Кира медленно натянула рубаху — каждое движение было осторожным, будто она прокладывала путь через заросли крапивы, не давая ткани сдвинуться лишний раз. Ткань прохладно легла на плечи, и она сдерживала дыхание, чтобы не зацепить рану, не вспугнуть только что схваченное равновесие.
Она встала и, хромая, подошла к окну. Воздух у стекла был холоднее, пахнул сырым дымом, чуть кисловатым — городским. Кира опёрлась ладонями о подоконник, склонилась вперёд.
Перед ней раскинулся Киев — тяжёлый, нераскрывшийся, будто зверь в сумерках. Дымы от очагов поднимались к небу — серые, синие, в них путался уличный шум, звон вёдер, голоса. По склонам ползли деревянные дома, теснота улиц сливалась с берегом, где у причалов лежали ладьи. Дворы казались чужими, неприветливыми, как сама судьба, не оставляющая выбора.
