Она пошла, держа корзину ближе к животу. Каждый шаг отсчитывала про себя — будто в этом счёте заключалась сила не согнуться, не показать боли. Первый, второй, третий — нога за ногу, прямо, спина ровнее, чем могла себе позволить. Ткань рубахи тёрлась о рану, но Кира не меняла шага.
В сенях воздух сменился сразу: прохладный, влажный, будто взяли воду из колодца и расплескали по углам. Пахло сырым деревом, плесенью, старыми досками, сквозняком, в котором всегда звучит что‑то чужое. Каждый шаг отзывался тянущей, острой болью — словно внутри спины кто-то медленно, настойчиво тянул за живые нити, по одной, не давая ни расслабиться, ни забыться.
У двери, полуобернувшись, стоял стражник — молодой, небритый, с узким лицом и чуть впалыми щеками. Лицо его было знакомо: этот молчал ночью, не глядя в глаза, когда её провели сюда, не выдав ни жеста, ни сочувствия.
Теперь он медленно посмотрел сначала на корзину — взгляд скользнул по краю, задержался на тряпице. Потом поднял глаза на Киру, быстро, внимательно, будто хотел прочесть по лицу, зачем ей эта корзина и что она собирается делать.
— Куда это вы, княгиня?
— В женские половины, дальше, — ответила она спокойно. — Надо трав принести.
— Приказ был… — он замялся. — Не выпускать без… ну…
— Без чего? — Кира остановилась перед ним. — Без разрешения того, кто меня сюда бросил?
Стражник сглотнул.
— Я… я просто… я на страже. Мне сказали…
— Ты меня сейчас остановишь? — спросила она ровно. — Скажешь: «Назад, княгиня, лежите ровно»?
Он замялся. Потом отвёл глаза.
— Я… не видел, куда вы пошли, — пробормотал он. — Вы… быстро идите, ладно?
— Быстро не получится, — усмехнулась Кира. — Но спасибо.
Кира не замедлила шага и пошла вперёд, чувствуя, как в груди поднимается упрямство — идти, не оглядываться, не останавливаться.
Переход встретил её влажным, застоявшимся запахом: стены дышали сыростью, где-то под потолком висели тёмные пятна старого дыма. Светильники на стенах горели жёлтым, еле заметным светом — лампады чадили, рассеиваясь в углах, не прогоняя ни сумрак, ни тревогу. Тени от резных столбов ползли по стенам, тянулись длинными ломанными полосами, на каждом повороте искажались, становились короче или шире.
Половицы под её ногами отзывались разным скрипом — то тонко, как детский плач, то глухо, будто кто-то стучал по бочке. Каждый шаг отзывался по-своему, словно сам дом слушал и запоминал.
Корзина тяжело тянула за руку вниз, пальцы немели, плечо ныло, будто в него вбили деревянный клин. Спина под рубахой горела и прела — мазь будто превращалась в горячий камень, от неё было тяжело дышать, и на шее собирались капли пота.
На первом повороте из-за стены неожиданно выскочила служанка с большим кувшином. Она едва не столкнулась с Кирой — остановилась резко, тяжело дыша, лицо покраснело, пряди волос выбились из-под платка. Кувшин качнулся в её руках, вода плеснулась внутрь.
— Ой, княгиня! — она едва не врезалась. — Прости… я не видела… вы… вы куда?..
— Там, где темно, — отрезала Кира. — В дальние горницы.
— Там… где эта… гречка? — шепнула служанка.
Она оглянулась.
— Грекиня, — поправила Кира. — Да. Туда.
— Нельзя туда ходить… — служанка понизила голос. — Там… говорят… место не доброе. Там ходят…
— Там ходит один человек, которого заперли, — сухо сказала Кира. — Всё.
— Я… я ничего не говорила, — поспешно заверила служанка. Она почти побежала дальше, прижимая кувшин.
Кира не сбавила шаг и пошла дальше, обнимая корзину покрепче, будто это давало ей хоть какую‑то защиту. Повороты перехода тянулись один за другим — каждый всё темнее, всё тише. Звуки гасли, как свечи: сперва исчезли голоса из ближних покоев, потом стих и сдулся смех дружинников, будто их никогда и не было. Остался только скрип половиц под ногами — каждый по-своему жалобный. Да слабое потрескивание масла в светильниках, где‑то очень далеко. И её собственное дыхание, чуть сиплое, прерывистое.
На одном пролёте она остановилась, прислонилась плечом к стене — короткая передышка. Тяжесть в спине усилилась, отдавала под рёбра, но она выпрямилась, выдохнула сквозь зубы и пошла дальше. Не позволяла себе задерживаться дольше пары ударов сердца: если дать себе волю, можно остаться так стоять, пока не рассветёт.
К подходу к дальней горнице подвела не память — запах. Здесь воздух стоял, тяжелел на вдохе: в нём жила сырость, затхлость, какая‑то густая, будто мокрая шерсть, которую давно не сушили. Светильник под потолком едва тлел, давая только пятна мутного жёлтого света. Стенка возле двери пошла тёмными пятнами плесени, будто сама комната старела вместе с её жильцами.
Кира остановилась, подняла руку и постучала тихо, почти неслышно, так что даже самой показалось — не услышат. Несколько долгих секунд — тишина, ровная, плотная, как ткань.
Потом за дверью послышался слабый, неровный шорох — будто кто-то в комнате отодвинул тяжёлое полотно, встал, ищет опору.
— Кто?
— Это я. Кира, — отозвалась она. — Могу войти?
Тишина в коридоре натянулась, словно верёвка, которая вот-вот лопнет. Сквозняк потянулся из-под двери, принёс с собой запах чего-то чужого, солёного, будто мокрый берег у реки.
Щёлкнул замок — звук короткий, осторожный, будто кто-то не хотел, чтобы его услышали лишние уши. Дверь медленно открылась ровно на ладонь, совсем немного, только чтобы можно было выглянуть.
На пороге появилась грекиня — только краешек лица, половина щеки, тень от волос на щеке. Глаза у неё были большие, тёмные, как глубокая вода, полные страха и настороженности. Она не сразу узнала Киру, вглядывалась, не решаясь открыть шире, взгляд метался — от корзины к лицу, от лица к пустому коридору. Щека у неё подрагивала, в уголках рта — тонкая складка тревоги.
— Ты… — прошептала она. — Здесь.
— Да.
— За… тобой нет никого?
— Нет.
Грекиня открыла дверь шире, поспешно отступила вглубь комнаты, давая Кире пройти. Внутри сразу пахнуло глухой сыростью и тяжёлым, затхлым воздухом — казалось, что за этой дверью вечная осень, и тепло сюда не доходит.
Окна как такового не было: только крохотная щель под потолком, сквозь которую едва пробивался слабый свет, больше похожий на серую пыль, чем на солнце. По углам валялись клоки паутины, стены местами темнели от плесени, а под ногами тянуло холодом — каменный пол всегда держал влагу.
На низкой, широкой лежанке, устланной старыми, вытертыми подушками и затёсанным временем мехом, лежала грекиня. Её тело почти не двигалось, только грудь поднималась и опускалась часто, неровно. Лицо было бледное, как полотно, под глазами сине‑чёрные круги, губы потрескались. Грубая рубаха топорщилась над огромным животом, так что казалось, будто он живёт отдельно от самой женщины. Щёки впали, взгляд метался по комнате, как у зверя в клетке.
Кира осторожно, чтобы не зашуметь, поставила корзину на табурет у входа. Ткань, прикрывающая травы и пузырьки, чуть сдвинулась — запахи полыни и зверобоя тут же наполнили сырой воздух горницы.
— Я принесла мазь, отвары. Чтобы… легче было.
Грекиня смотрела на неё, будто не верила.
— Ты… ходишь. Тебе… больно, да?
— Да, — честно ответила Кира. — Больно.
— Тебе… нельзя стоять долго, — грекиня шагнула ближе. — Садись.
— Если сяду, мне будет сложнее встать, — усмехнулась Кира. — Давай сначала дело.
Кира наклонилась к корзине, руки у неё дрожали — то ли от усталости, то ли от влажного холода, что стоял в горнице. Она осторожно подняла тряпицу, открыла корзину шире. Пальцы сразу нащупали знакомый пузырёк — глиняный, гладкий, с тёмной крышечкой, запах пронзительный, лекарственный.
Рядом лежал небольшой мешочек, завязанный тесёмкой. Ткани чуть влажные от свежих трав, пахло горько — полынью, зверобоем, сушёной мятой. Кира аккуратно положила пузырёк на край табурета, потом вынула мешочек, придерживая его ладонью, чтобы не рассыпать ни листочка.
Всё это она разложила не торопясь, склонившись, будто старалась не только ничего не забыть, но и собрать всю силу, что ещё осталась — в руках, в плечах, в голосе, который так легко мог сорваться на шёпот.
