Грекиня кивнула тихо, будто подтверждая что-то очень важное только для себя. Её пальцы ещё крепче сжали мешочек, костяшки побелели, а плечи чуть расслабились — совсем немного, но заметно, как после долгой тревоги, когда впервые дают передышку.
Потом она медленно шагнула ближе к Кире, движения осторожные, будто каждый шаг давался с трудом. Тяжёлый живот качнулся вперёд, подол рубахи задел край лежанки. Грекиня почти вплотную подошла к ней, в глазах мелькнула слабая, уставшая благодарность — и настороженность, как у зверя, которого прижали к стене, но дали кусочек хлеба.
Воздух между ними стал гуще, наполнился дыханием, тревогой и тем простым человеческим теплом, которое возможно только в тяжёлых местах, где нет чужих.
— А если… если… он узнает, что ты у меня была?
— Он — кто?
— Князь.
Кира слегка пожала плечами — будто хотела сказать, что не всё в её силах, что-то выходит за пределы и стараний, и лекарств. Движение оказалось неосторожным: боль резко кольнула в спине, отдалась тупым жаром под самой кожей. Губы на миг побелели, дыхание сбилось, но Кира не дала ни звука, ни тени боли отразиться на лице.
Она смотрела на грекиню спокойно, чуть устало, не отводя глаз. В этом взгляде было что-то крепкое, сдержанное, как у того, кто много видел и давно привык терпеть. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, но жест остался незаметным, спрятанным под складками рубахи.
Тишина повисла между ними — теперь уже иная, не тяжёлая, а чуть мягче, полная пустого, упрямого согласия жить и выносить.
— Значит, узнает.
— Он может… снова…
— Сможет, — перебила она. — Это не отменяет того, что ты нужна помощи. И я тоже.
Грекиня прикусила губу.
— Ты… с ума сошла.
— Возможно, — кивнула Кира. — Но в этом доме по-другому не выжить.
Они стояли молча, плечом к плечу в тесной, душной горнице, где воздух густо пах травами и людским страхом. Время будто растянулось, застыв, позволяя каждой из них пережить свою тишину — долгую, натянутую, но уже не совсем враждебную.
Грекиня первой нарушила молчание. Её голос прозвучал очень тихо, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть собственные мысли:
— Спасибо.
— Не за что.
— Нет, — она покачала головой. — За всё. За то, что ты не смотришь на меня как на… как на грязь.
— Я на себя так теперь смотрю. На нас обеих. На всех нас, кто здесь. Мы все… в одной яме.
Грекиня качнула головой.
— Нет. Ты… ты другая.
— Не льсти, — резко сказала Кира. — Я такая же. Только из другого времени.
— Что?
— Ничего, — обрубила она. — Неважно.
Она подняла корзину.
— Я пойду. Если кому-то станет хуже — шли к Улебу. Он найдёт меня.
— Ты… вернёшься?
Кира замялась, тяжело сглотнула, взгляд её скользнул по стене, будто она искала там готовый ответ. Спина ныла так, что хотелось опуститься прямо здесь, на пол, просто чтобы не держать больше вес собственного тела. Ноги налились свинцом, гудели — в них ощущалась каждая ступенька, каждый прожитый сегодня час. В голове звенело от усталости и жёсткой, тупой боли; она мечтала только о том, чтобы лечь и не вставать, спрятаться где-нибудь, где её не достанет ни свет, ни чужие просьбы.
Но она не позволила себе этого, просто глубже вдохнула, собирая остатки сил. Глаза стали жёстче, плечи выпрямились — всё то же молчаливое упрямство, из которого она выковывала свой день.
— Вернусь, — сказала она. — Раз уж начала.
— Я буду ждать, — выдохнула грекиня. — Ты… когда здесь… не так страшно.
Кира ничего не сказала — только кивнула коротко, словно обещание было заключено не в словах, а в самом движении головы. Она повернулась, шагнула к двери, не оглядываясь.
Переходы встретили её всё тем же терпким запахом сырости и железа, от которого першило в горле. Тени от светильников тянулись по стенам, качались на каждом повороте, будто кто-то вёл за ней наблюдение из темноты. Терем жил своей жизнью: где-то скрипели балки, на чердаке пробежала мышь, в глубине гулко хлопнула дверь — всё это сплелось в тихое, неустанное дыхание старого дома.
Но теперь, возвращаясь тем же путём, Кира ощущала, что воздух стал другим. Он не стал легче — всё так же давил на плечи, нёс в себе тревогу, усталость, память о боли и страхах, что бродили здесь веками. Просто теперь этот воздух был ей понятнее, ближе. В нём не было ничего нового, ничего, чего бы она ещё не пережила.
На очередном повороте из полумрака появилась Марена. В руках у неё аккуратно сложены полотенца — белёсые, чуть влажные, с запахом пепла и мыла. Девушка шагнула вперёд, взгляд её стал осторожным, но уже не прятался, как раньше.
— Вы… вы были там? — шепнула она.
— Была, — ровно ответила Кира.
— Она… жива?
— Пока да.
Марена сглотнула.
— Вы… вы не боитесь, что вас за это…
— Боюсь, — сказала Кира. — Но я больше боюсь, что мы все здесь превратимся в камень.
— Уже… почти, — пробормотала Марена.
— Не совсем, — Кира поправила корзину. — Раз ты спрашиваешь — значит, ещё нет.
Кира не остановилась, только кивнула Марене, пройдя мимо, и пошла дальше по коридору, ступая чуть медленнее — не спеша, но не позволяя себе расслабиться.
Когда она вернулась в свою светлицу, вечер уже начал сгущаться. Воздух стал холоднее, свеча у очага едва тлела. Братислав спал — раскинулся поперёк лавки, одна рука сползла на пол, вторая сжимала деревянного коня. Щёки у него были розовые, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. На лице осталась какая-то детская упрямость, которой не сбить ни тревогой, ни поздним часом.
Кормилица сидела рядом на табурете, у самых ног мальчика. Она перебирала нитку, разматывала её из клубка, пальцы работали быстро, привычно, будто всё вокруг не существовало. Глаза у неё были усталые, но внимательные, и она время от времени бросала короткие взгляды на Братислава, как бы проверяя, дышит ли он спокойно.
В комнате стояла полутьма, тени от свечи ползли по стенам, казалось, здесь всё успокоилось, замерло до утра. Только запахи трав и мази напоминали о том, что боль ещё где-то рядом — просто затаилась на время.
— Ну? — тихо спросила она. — Ты дошла?
— Дошла, — ответила Кира. — И вернулась.
— Он не знает, — прошептала кормилица. Она кивнула вверх, туда, где был княжий покой. — Пока не знает.
— И хорошо, — устало сказала Кира. — Чем меньше знает — тем дольше поживём.
Кира опустилась на край другой лавки, стараясь делать всё медленно, чтобы не задеть спину, не потревожить свежие швы под рубахой. Лавка скрипнула под её весом, дерево было прохладным, чуть влажным от сырости, и Кира с облегчением позволила себе хотя бы эту паузу.
Корзина выскользнула из её рук и с глухим, глуховатым стуком упала на пол — травы внутри чуть звякнули, пузырьки перевернулись, но ничего не разбилось. Звук этот прозвучал неожиданно громко, будто окликнул всю комнату, встревожив сонную тишину.
Кормилица подняла глаза, внимательно посмотрела на Киру. Взгляд её был цепкий, внимательный, прожигающий — она сразу увидела всё: синеву и жёлтые полосы под глазами, тяжёлую, усталую складку у рта, напряжение, застывшее в челюсти и плечах. Поняла, что Кира держится только на упрямстве — и на чём-то ещё, что трудно назвать. В этот момент кормилица отложила нитку, руки замерли на коленях.
— Кира… — впервые за долгое время она назвала её по имени. — Ты… ты точно выдержишь всё это?
Кира посмотрела на спящего сына.
— У меня нет выбора, — сказала она. — Я либо выдержу, либо здесь всё кончится сразу.
— Всё — это что?
— Всё — это я, он и тот ребёнок, которого я сейчас держу в живых в другой горнице, — ответила Кира. — В одной клетке два мальчика. Им придётся жить в этом мире. Значит, кто-то из нас должен не сойти с ума.
Кормилица опустила голову.
— Я не понимаю, как ты…
— И не надо, — мягко оборвала её Кира. — Просто следи за Братиславом. Остальное — моё.
Кира осторожно откинулась спиной к стене, только слегка коснувшись дерева, чтобы не зацепить раны, не спровоцировать новую вспышку боли. Она закрыла глаза, задержав дыхание на миг, позволяя себе эту короткую передышку — больше для головы, чем для тела.
