В горнице повисла плотная тишина. Даже прялка в углу, которую кто‑то до этого механически крутил, вдруг замолчала — веретено остановилось, нить повисла, и в этот момент казалось, что воздух стал ещё тяжелее. Всё, даже треск в очаге, притихло, будто сама изба прислушивалась, что будет дальше.
Лицо у Рогнеды дёрнулось — едва заметно, как у человека, которого нечаянно тронули за живое. Щека резко дёрнулась, губы на мгновение сжались. Взгляд метнулся по горнице, зацепился за Киру, потом за девушек у стены, за Олюву у огня. В глазах мелькнуло раздражение и что‑то уязвлённое, быстро сменившееся холодной отстранённостью.
Тени на стенах сгустились, а молчание стало ещё острее.
— Повтори, — прошипела она.
— Это ты лучше Васильку повтори, — не повышая голоса, сказала Кира. — Кто убил его деда. И как ты к этому относишься. А мне не надо.
— Ты смеешь… — Рогнеда сделала шаг вперёд. Но Олюва лениво вмешалась.
— Эй, вы уж без драк, ладно? Я пить пришла, а не кровь из волос вычёсывать.
— Заткнись, варяжская! — рявкнула Рогнеда.
— Ну, попробуй, — спокойно ответила Олюва. Не вставая. — Только, если что, мои родичи тоже не глухие.О
Она спокойно, почти нарочито буднично отпила из кубка мёду, будто разговор шёл о чём-то пустяковом, вроде дождя или раннего заката. Она чуть прищурилась, взгляд её скользнул по лавкам, задержался на Кире — в нём была холодная решимость, привычка держать себя в руках даже тогда, когда всё внутри клокочет.
Слуги в горнице зашуршали сильнее, но суетливо, торопливо, будто каждый стремился сделаться невидимым. Они переглядывались, ускользая из поля зрения, не издавая ни звука, и только полы одежд тихо скользили по полу. Одна из женщин быстро подхватила за руки малышей, увела их в дальний угол — туда, где было темнее, где стены защищали от лишних глаз и слов.
Рогнеда глубоко вдохнула, задержала дыхание, словно настраивалась перед боем. Потом выдохнула, выровняла голос — низкий, твёрдый, ровный, будто отработанный годами упрямства:
— Ладно. С тобой… ещё успеем. Главное — чтобы все здесь знали порядок.
— Слушайте: я — первая. Мои покои — лучшие. Мои сыновья — не играют с сыном вот этой, — она ткнула пальцем в сторону Киры. Даже не назвала по имени. — Ясно?
Одна из кормилиц, низенькая, пухлая, замяла подол.
— Госпожа… дети же… они…
— Они — будущее, — перебила Рогнеда. — Я не хочу, чтобы мои княжичи росли рядом с…
— С кем? — спросила Кира.
— Смердичем, — выплюнула она.
— Хорошо. Тогда и мой сын не будет играть с твоими.
— Да кто тебя спрашивал? — фыркнула Рогнеда.
— Я сама себя спрашиваю, — ответила Кира. — Мне этого достаточно.
Олюва прыснула снова.
— Вот это уже похоже на разговор.
— Тебя я вообще не слушаю, — отрезала Рогнеда.
— А зря, — заметила Олюва. — Я хотя бы честно говорю: мне на ваши игры плевать. Я выпью с тем, кто нальёт, и лягу туда, где теплее. А вот вам важно — кто на какой локоть ближе к князю. Смешно.
— Смешно будет, когда тебе перестанут слать серебро, — холодно сказала Рогнеда. — Ты и пикнуть не успеешь.
— Проверим, — равнодушно сказала Олюва.
Кира слегка привстала, медленно, сдерживая дыхание, чтобы не выдать себя ни жестом, ни гримасой. Рукой опёрлась о край лавки — пальцы вцепились в дерево, словно в якорь. В спине тут же вспыхнула острая, ломящая боль, разошлась по всему телу, но Кира не позволила себе ни вздоха, ни взгляда, который мог бы показать слабость.
Она выровняла плечи, подбородок подняла чуть выше. Лицо оставалось спокойным, даже равнодушным — ни страха, ни растерянности, только глухая усталость в глазах. Взгляд скользнул по горнице, задержался на Рогнеде, потом — на девушках у стены. Всё в её позе говорило: она здесь, она слышит, и отступать не собирается.
— Рогнеда, — тихо сказала она. — Можно я уточню: ты сейчас воюешь со мной или с собственным страхом?
— Что? — та вскинулась.
— Ты слишком много говоришь о том, как ты первая, — продолжала Кира. — Обычно так делают те, кто боится оказаться второй.
— Я не боюсь, — сквозь зубы.
— Тогда успокойся, — пожала плечами Кира. — Я в твой трон не лезу. Мне достаточно угла, где меня не бьют каждый день.
Одна из служанок, молодая, с тонким лицом и рыжими веснушками на носу, не выдержала этой тягучей тишины. Она вдруг склонилась к соседке, губы дрожали, голос был сдавленным, чуть слышным — но всё равно её шёпот отчётливо прозвучал на фоне общего молчания.
— Кира…
— Тебя уже избили, — в голосе Рогнеды появилось удовлетворение. — Это был знак. Чтобы ты понимала, кто здесь хозяин.
— Я поняла, — кивнула Кира. — Хозяин — плеть и страх. Только не думай, что это дела твоих рук. Это его выбор.
— Он — мой муж, — жёстко ответила Рогнеда. — И делает так, как я тоже хочу.
Кира посмотрела на неё внимательно.
— Правда? — медленно спросила она. — Ты правда этого хотела?
— Я хотела, чтобы тебя поставили на место, — бросила она. — И поставили.
— Меня — может быть, — сказала Кира. — А себя ты этим поставила туда же, где я. В один ряд.
— Не смей… — начала Рогнеда.
— Поздно, — перебила Кира. — Мы все здесь в одной клетке. Только ты громче всех кричишь, что у тебя прутья позолоченные.
Несколько женщин, сидевших у стены, сразу отвели глаза — взгляд упал на пол, на край подола, на спящие руки малышей. Лица стали замкнутыми, будто в тот миг каждая осталась наедине со своими мыслями. Одна из старших, с тяжёлыми косами и морщинистым лбом, перекрестилась тайком, быстро, так, чтобы никто не увидел — только губы еле заметно шевельнулись.
Олюва коротко хмыкнула у очага, не поднимая глаз. В её хмыканье прозвучало что-то недоброе, насмешливое, словно ей всё происходящее казалось игрой на публику или пустой суетой. Она лишь глубже откинулась на лавку, губы скривились в слабой усмешке. Кубок она держала крепко, пальцы застыли на его ободке.
— Хорошо сказала.
— Варяжская, заткнись уже, — устало бросила Кира. — Не подливай масла.
— Ладно, — она подняла кубок. — Без масла так без масла.
Рогнеда сжала кулаки.
— Мне надоели твои слова, — процедила она. — Я не обязана слушать смердовку.
— Так уйди, — просто сказала Кира. — Никто не держит.
На один короткий миг в воздухе повисло напряжение — такое, что стало почти ощутимым кожей. Взгляд у Рогнеды стал острым, руки чуть вздрогнули, и даже кубок в её пальцах зазвенел о край стола, будто она готова была бросить им или ударить прямо сейчас — по лицу, по плечу, по любому, кто посмел вырваться из подчинения.
Но Рогнеда не ударила. Она только резко развернулась, рывком поднялась с места. Подол её одежды зашуршал по полу, голос её был почти режущим, но слов она не произнесла. Плечи напряглись, тень от неё легла на ближайшую стену — длинная, неустойчивая.
В комнате снова стало тяжело дышать, даже огонь в очаге на секунду затрепетал, будто испугался этой злости.
— Завтра за столом, — бросила она через плечо, — я буду сидеть у мужа. Ты — дальше. На это у тебя хватит ума согласиться?
— На всё уже хватило, — отозвалась Кира. — Не переживай.
Рогнеда вышла, не скрывая раздражения, громко стуча по половому настилу — каждый шаг отдавался по комнате глухим эхом, словно напоминая всем, кто тут хозяин. Дверь за её спиной качнулась, чуть приоткрылась, пропуская полоску холодного воздуха.
Горница выдохнула — будто скинула с плеч незримый груз. Тишина сразу наполнилась мелкими звуками: одна из женщин кинулась к лавкам, торопливо поправляя сложенные ткани, чтобы всё снова было в порядке; другая быстро зашаркала к очагу, подкладывая дрова, раздувая пламя. Ещё кто-то бросился к детям — обнять, утешить, загородить от лишних слов, сделать вид, что ничего особенного не случилось.
Олюва медленно перевела взгляд на Киру, глаза её стали внимательными, тяжёлыми. В этом взгляде не было насмешки, только усталое любопытство и, возможно, скрытая тревога. Она чуть подалась вперёд, кубок в руке качнулся, звякнул по деревянному столу. Между ними на миг натянулась тонкая, едва заметная нить — будто вопрос, который никто не решался произнести вслух.
