Служанки будто замерли на месте, даже дыхание их стало неслышным. Одна из них, сжав тряпку, зажала рот ладонью, чтобы не сорваться на всхлип. Другая моргала часто, как будто могла прогнать то, что происходило на её глазах. В комнате воцарилась глухая, липкая тишина, в которой тянулись секунды, как по капле.
В этот момент Рогнеда неожиданно выдала короткий, искажённый смех — больше похожий на судорожный вздох, вырвавшийся сквозь вой и боль. Её рот искривился, в глазах сверкнула дикая, почти лихорадочная искра. Смех прозвучал хрипло, будто кто-то режет мокрую ткань старым ножом.
— Конечно! Конечно! Он — князь! Ты — ничто! Скажи ещё что-нибудь, смелая? Скажи?!
Кира не сразу отвела взгляд. Она смотрела Владимиру прямо в глаза, выискивая в его лице хоть какое-то движение, признак слабости или сомнения, но встречала только холод и привычную твёрдость. Время между ними вытянулось, как тонкая, колющая нить — ни один не отступал.
Взгляд её постепенно помутнел, ресницы дрогнули, но она держалась, не позволяя себе опустить голову. Пальцы всё ещё были сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони.
Потом Кира всё же выдохнула — медленно, глухо, будто из груди вышел не воздух, а нечто тяжёлое и давно застрявшее. В этом выдохе слышалось что-то безнадёжное, что-то хрупкое и внутренне сломленное. Плечи едва заметно опустились. Лицо осталось спокойным, но тень от усталости легла в уголках глаз.
— Хорошо, — сказала она. — Я помогу ей. Не из-за неё.
— Мне всё равно почему, — холодно ответил он.
Кира резко дёрнула рукой, вырываясь из невидимой хватки — движение получилось резким, почти грубым, в этом не было ни покорности, ни страха. Плечи её дрожали, но она уже не пыталась спрятаться, шагнула вперёд, к самому ложу, где в тени скручивалась Рогнеда.
Тяжёлый воздух с каждым шагом становился гуще, ноги словно тонули в вязкой тишине. Кира подошла так близко, что могла почувствовать жар дыхания Рогнеды, видела, как дрожит ткань под её пальцами.
Рогнеда резко отпрянула, сжалась всем телом, в глазах её промелькнул испуг, но на губах — только злость и ненависть. Она посмотрела на Киру исподлобья, губы скривились в презрительной, почти звериной гримасе.
— Только тронь меня больно — я выцарапаю тебе глаза.
— Твой выбор, — Кира присела рядом. — Либо я спасаю тебя. Либо ты помираешь в собственном дерьме.
— З-заткнись!
— Дыши глубже, — Кира осматривала. — Схватки сильные, но плохие. Ты дёргаешься, а не работаешь. Если так продолжишь — саму себя порвёшь.
— Я не… рву… Я… княжна… — Рогнеда захрипела. Пыталась приподняться.
— В муках все одинаковы, — спокойно сказала Кира. — Даже княжна.
— Не смей… сравнивать меня… с тобой!
— Хорошо. Тогда не умирай как я.
— Он… он не выходит! Он… он убьёт меня!
— Он не убьёт. Если перестанешь визжать, как резаная.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — Рогнеда ударила её по плечу дрожащей рукой.
— Попробуй после родов. Сейчас — дыши.
— Ненавижу!
— Прекрасно. Тужь.
— Он… идёт?
— Да. Не останавливайся. Сейчас.
— Больно!!!
— Да. Но ты живая. Давай.
Схватки обрушились с новой силой, короткие паузы между ними исчезли, комната наполнилась частыми, глухими стонами, которые не стихали, а наслаивались друг на друга, как волны. Воздух дрожал от напряжения, на стенах будто проступили пятна от чужой боли.
Тело Рогнеды металось, то выгибаясь дугой, то резко оседая в простынях, вцепляясь руками в то, что попадалось под пальцы. Под ладонями Киры кожа была горячей, влажной, мышцы напрягались и отпускали, словно жили своей жизнью. Она пыталась придерживать Рогнеду, чтобы та не свалилась с ложа, при этом следила, чтобы пальцы не скользили по липкой от пота коже.
Кира при каждом движении ощущала, как напряжение от чужой боли волной отзывается в собственных костях, как если бы это её тело тоже выламывало и крутило, сдавливая грудь и выжигая горло. Шёпот служанок смешивался с хрипами, свет от лучины подрагивал, отбрасывая на стены беспокойные, дрожащие тени.
— НЕЕЕТ! СТОЙ! СТОЙ! — вопила она. Пыталась закрыть ноги.
Кира ладонью удержала колено.
— Не вздумай закрывать! Саму себя убьёшь!
— Не хо-чу-у-у!
— Я тоже многого не хочу. Но ты будешь делать, как я сказала.
— Я… не слушаюсь… т-тебя…
— Тогда умирай. Твой выбор.
— НЕТ!
— Тогда тужь.
Последний крик Рогнеды разорвал воздух так, что даже лучина у стены дрогнула, огонь дернулся, бросив на потолок тёмное пятно. В этот момент в комнате будто всё сжалось — время, дыхание, даже мысли.
Под руками Киры тяжёлая, горячая тяжесть выскользнула в мир, обдав ладони скользкой кожей и неожиданным, хрупким теплом. Всё вокруг словно замерло, даже стоны служанок стихли — только короткий, острый визг новорождённого пронёсся по горнице.
Кира уверенно подхватила ребёнка — пальцы чуть дрожали, но движения были отточенными, привычными. Она быстро проверила дыхание, на секунду задержав ладонь у крохотных рёбер, потом осторожно наклонилась, прочистила нос, смахнула слизь с лица и губ.
Ярослав сразу закричал — голос был сильным, звонким, он бился руками, размахивая маленькими кулаками в тёплом свете. Казалось, этот крик был больше самого ребёнка, он рвал воздух, как будто Ярослав изо всех сил заявлял о себе.
Рогнеда в этот момент резко обмякла, тело её осело в подушки, плечи соскользнули вниз, губы приоткрылись. Но глаза её вдруг распахнулись, круглые, влажные, полные непонимания и боли, они не могли оторваться от ребёнка.
— Он… жив?
— Жив, — сказала Кира. — Силён.
— Дай… дай мне…
Кира осторожно подала младенца, поддерживая его обеими руками, стараясь не смотреть в глаза ни Рогнеде, ни Владимиру. В этот момент всё вокруг стало тише: только негромкий плач ребёнка и частое дыхание матери заполняли горницу.
Рогнеда рвано втянула воздух, вскинула дрожащие руки и прижала сына к груди с такой жадностью, что ногти вонзились в тонкую пелёнку. Она обхватила его крепко, будто боялась, что кто-то вот-вот вырвет у неё эту крохотную, живую плоть. Взгляд её метался по лицу младенца, по крохотным рукам, по крикливому рту. На губах скользнула тень торжества — что-то дикое, победное вспыхнуло в глазах.
В этот миг в Рогнеде словно ожило всё, что только что выжигала в ней боль: плечи её выпрямились, подбородок поднялся, и даже голос, когда она заговорила, звучал совсем иначе — сильнее, увереннее, чем прежде.
— Мой… — шептала она, — мой княжич… мой… сильнее всех… сильнее твоего, слышишь? — она повернула голову к Кире. Глаза блестели от злобного триумфа. — Он будет первым. ПЕРВЫМ.
Кира смотрела спокойно.
— Поздравляю, — произнесла она. — Началась война между нашими сыновьями.
Рогнеда оскалилась.
— Я выиграю.
— Увидим.
— Принесите чистую ткань. Кипяток. И скажите Александру из стражи, чтобы зашёл ко мне позже.
— Зачем? — Рогнеда вскинулась. — На что тебе стражник?
— Я спасла твою жизнь. Он принесёт мне то, что я скажу.
Рогнеда замолчала — губы ее сжались, дыхание стало поверхностным, коротким. Она долго смотрела на младенца, к себе не прижимая, как будто пыталась понять, действительно ли он живой, её ли он. В глазах на миг промелькнул страх, настоящий, не скрытый ни злобой, ни болью. Пальцы на мгновение ослабли, кулаки разжались.
Кира, не задерживаясь, вышла из горницы. Старалась идти ровно, не спеша, чтобы никто не увидел, как дрожит у неё спина под тканью рубахи. В коридоре она остановилась, упёрлась лбом в холодную стену, сделала глубокий вдох. Тишина здесь казалась другой, не такой удушающей, как там, где только что родилась новая жизнь.
В голове пульсировала мысль: «Теперь мой сын в опасности. Но и у меня есть первый человек в тереме, который будет должен мне жизнь». Эти слова будто зазвенели железом внутри. Всё, что было прежде, казалось мягким, рыхлым, а сейчас в ней впервые проступила неотступная, холодная твёрдость.
