— Это не повод бить человека.
— Повод? — он повернулся к ней. Глаза блеснули. — Повод, говоришь? Да ты вообще понимаешь, что там было? Там, в походе?
Кира замерла.
— Я знаю, что поход тяжёлый…
— Тяжёлый?! — он ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули. — Ты не знаешь ничего! Эти перемышльские… твари… там каждый куст — ловушка! Каждый человек — волк! Я неделю не спал, слышишь? Неделю!
Владимир стоял, тяжело дыша, воздух вырывался из груди резко, срываясь на злые, короткие выдохи. Глаза его были затуманены, в них копилась ярость, которую он уже не пытался скрывать. Кулак всё ещё был сжат, рука дрожала, словно решалась — ударить или сдержаться.
Слуга остался на коленях у его ног, не двигаясь, не смея даже поднять голову. Плечи его тряслись, ладони упирались в пол, пальцы зарывались в щели между досками. Щёки побелели, губы сжались в тонкую нитку.
Кира, не отрывая взгляда от Владимира, сделала ещё один шаг ближе. Тишина в светлице будто стала гуще, и каждый звук — дыхание, потрескивание полена, едва слышный всхлип служанки — отдавался эхом. В её движении чувствовалась решимость, в лице — твёрдость, и она не отступала, даже когда между ней и Владимиром осталось всего несколько шагов.
— Я понимаю, что ты устал. Но он… он не виноват в том, что ты…
— Заткнись! — выкрикнул он. — Ты всегда со своей жалостью! К каждому! Ко всем, кроме…
Владимир замер, рука медленно опустилась, плечи сжались. Его дыхание стало короче, взгляд метнулся к Кире — в нём ещё тлела злость, но что-то уже остывало, расслаивалось внутри. Несколько секунд он стоял, будто не веря, что кто-то осмелился преградить ему путь.
Свет свечей затрепетал, бросая по стенам быстрые, рваные тени, будто комната отразила внутреннюю бурю каждого, кто был здесь. В воздухе зависло тяжёлое молчание, такое плотное, что его можно было потрогать руками. Даже огонь в очаге будто стал тише, притих, только шорох пряжи вновь нарушил паузу, коротко, неуверенно.
Кира медленно выпрямилась, расправила плечи, не отводя взгляда от Владимира. В её лице не было страха, только усталость и твёрдая, выстраданная решимость. Она стояла между ним и слугой, словно держала границу, которую нельзя было переступить.
— Хорошо. Тогда бей. — Она кивнула на слугу. — Давай. Доказать хочешь? Что ты князь? Что ты сильнее? Что тебе можно всё?
Слуга всхлипнул.
— Княгиня… не надо…
Владимир сжал кулаки.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как будто… как будто я зверь какой-то?
— В этот момент — да, — сказала Кира тихо. — Именно так я смотрю.
Владимир шагнул к ней — быстро, с резкой тяжестью, будто рубил пространство между ними пополам. Под сапогами глухо стукнули доски, и вся светлица сразу стала теснее, воздух сгустился, словно впустили в комнату холодный ветер.
Слуги вдоль стен застынули, ни один не двинулся, дыхание их стало незаметным, будто растворились в полумраке. Девушки у стен сползли ниже, спрятали лица, руки сжали в кулаки на коленях. Никто не смел поднять глаз, не смел даже шепнуть — их не стало, только смутные тени на фоне вялого огня.
Кира не шелохнулась, не отступила ни на шаг. Вся в себе, она стояла прямо, подбородок чуть приподнят, взгляд твёрдый, не гаснущий. На мгновение в её лице появилось что-то стальное, не поддающееся ни страху, ни давлению. Она будто впитала в себя всю тревогу комнаты — и сама стала её границей, которую нельзя было сломать простым натиском.
— Ещё шаг — и ты докажешь это, — сказала она.
Он остановился прямо перед ней, едва не задевая плечом. Фигура его заслонила свет от очага, тень легла на лицо Киры. Владимир тяжело дышал, каждый вдох будто стучал в груди, глухо, резко — как удары молота по кузнечной наковальне.
В груди у него всё сжималось, жилы на шее натянулись, губы были сжаты, брови сведены в одну линию. Лицо перекосилось от напряжения, взгляд стал почти невыносимо тяжёлым. Он молчал, и в этом молчании было больше угрозы, чем в любом слове или выкрике.
Кира стояла прямо, не опуская глаз, в воздухе между ними оставалась только вибрация напряжённого, сбившегося дыхания. Всё вокруг будто остановилось, даже свечи горели тише.
— Я… не… — он сжал виски пальцами. — Господи…
Слуга шепнул. Дрожа.
— Княже, простите меня… я… я не хотел…
Владимир оттолкнул слугу — не резко, не грубо, а каким-то усталым, рассеянным движением, будто тот был всего лишь помехой, случайной преградой на пути. В этом жесте не было привычной злости, ни тяжёлой обиды, ни настоящей силы. Он просто поддел его ладонью под плечо и отодвинул в сторону, не глядя.
Слуга мягко покачнулся, не сопротивляясь, пятясь назад, пока не натолкнулся на край лавки. Голова его всё так же была опущена, руки дрожали, дыхание оставалось частым, сбивчивым.
В комнате раздался слабый скрип половиц, когда Кира сместилась чуть вперёд, всё ещё стоя между Владимиром и остальными. Воздух казался густым, в нём было больше усталости, чем угрозы.
— Иди. Вали отсюда, пока я… иди!
Слуга рывком вскочил на ноги — дыхание его перехватило, лицо потемнело от стыда. Он не оглянулся, не сказал ни слова, только бросился к двери, почти спотыкаясь, сжимая в кулаке мокрую тряпку. За спиной остался сдавленный всхлип — тонкий, едва слышный, словно в этом движении пряталась вся его обида и страх.
Кира не сводила взгляда с Владимира. Лицо у неё было спокойное, закрытое, только в глазах темнела усталость. Она не шевелилась, не пыталась заговорить, только ждала, будто проверяла, кто сдастся первым.
Владимир долго молчал, смотрел куда-то себе под ноги, будто там, в тени от сапог, можно было найти ответы на то, что не сказать вслух. Его плечи медленно опустились, напряжение в лице чуть растаяло.
Потом он выдохнул — медленно, тяжело, будто сбрасывал с себя груз, который слишком долго держал внутри. Воздух в комнате стал мягче, напряжение поползло к углам, отступая вместе с ночной тенью.
— Это… это просто усталость. Поняла? Всего лишь… усталость.
— Я понимаю, — ответила Кира. — Пока что — понимаю.
Он вскинул голову.
— Что это значит?
— То, что я ещё вижу в тебе человека.
Пауза растянулась, длинная, глухая, будто время в светлице остановилось. Даже огонь в очаге почти не шевелился, только тени продолжали ползти по стенам, меняя очертания.
Владимир стоял, опустив плечи, глаза его блуждали где-то в стороне. Лицо потемнело, челюсти сжались, как будто ему не хватало воздуха в груди. Он не поднимал взгляда на Киру — избегал её глаз, словно не мог выдержать того, что видел в них.
Пальцы его сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Тишина висела в комнате, не давая никому возможности сделать первый шаг или произнести хоть одно лишнее слово.
— Не лезь ко мне сегодня, — сказал он устало. — Просто… не лезь.
Владимир развернулся резко, так что половицы под ногами жалобно заскрипели. Не глядя ни на кого, он вышел из светлицы, хлопнув дверью так, что полотенца на стенах дрогнули и свечи чуть не погасли от взметнувшегося сквозняка. Его шаги ещё долго отдавались в коридоре, глухо и тяжело, пока не стихли совсем.
Когда шум ушёл, тишина вернулась в комнату — вязкая, будто только сейчас воздух снова стал пригоден для дыхания. Кира медленно опустилась на лавку, ладонями сжав колени, закрыв глаза на миг. Плечи её опали, словно вся твёрдость мгновенно ушла вместе с напряжением. Дыхание стало глубже, лицо чуть побледнело.
Девушки вдоль стен переглянулись украдкой — осторожно, не веря, что опасность миновала. Одна, та, что всё это время пряла у очага, опустила пряжу на колени, прижала ладонь к груди и, не решаясь сразу встретиться взглядом с Кирой, едва слышно спросила:
— Княгиня… он сильно… был?
Кира покачала головой.
— Нет. Это… вспышка. Он устанет — пройдёт.
Она произнесла это твёрдо, не дрогнув ни голосом, ни взглядом. На лице её не было ни тени сомнения — только привычная усталость, чуть приглушённая мягким светом лучины. Вся фигура её будто закаменела — прямая спина, сцепленные на коленях пальцы, взгляд устремлён вперёд.
