— Владимир… — голос сорвался. — Ты делаешь мне больно.
Пальцы Владимира вдруг ослабли, незначительно, едва заметно — словно на короткий миг до него дошло, что происходит. В этом движении не было раскаяния, скорее растерянность, скупое, нервное сомнение. Запястье Киры стало дышать болью, кожа под его рукой пульсировала, но хватка уже не была железной, словно что‑то в нём сдвинулось на полшага назад.
Он смотрел на неё, тяжело, пристально, но взгляд был какой‑то мутный, отстранённый, будто очнулся только что, вынырнул из глубокого сна или дурного морока. Плечи его опустились, дыхание стало чаще, взгляд метнулся по комнате, не находя опоры. В уголках губ мелькнуло движение — не слово, не извинение, а какое‑то неловкое, смазанное движение, больше похожее на судорожный вдох.
— Я… ты сама… — он мотнул головой. Будто пытался стряхнуть туман. — Ты меня выводишь. Всегда выводишь.
— Я тебе ничего не сделала.
— Ты смотришь… — он ткнул в неё пальцем. Уже отпустив. — Так, будто… будто тебе меня жаль.
Кира молчала. Не потому, что не находила слов, — просто в них не было нужды. Она стояла неподвижно, прижимаясь спиной к холодной стене, и это молчание было плотнее любого упрёка. В нём не было просьбы, не было страха — только застывшая, тяжёлая правда, от которой невозможно отвернуться.
Это было правдой. Он видел её в её взгляде, в том, как она не пыталась вырваться, не отводила глаз, не оправдывалась. И он знал — слишком хорошо знал, потому что узнал это чувство сразу, как узнают собственную вину, даже если стараются назвать её иначе.
Владимир отступил резко, почти рывком, словно его ударили не снаружи, а где‑то глубоко внутри. Рука его дёрнулась назад, будто он обжёгся, шаг вышел неровным, тяжёлым. Он отвернулся, провёл ладонью по лицу, сдавил виски, словно пытался удержать что‑то, что уже прорвалось и теперь било изнутри глухо и больно.
— Всё. Довольно. Я не хочу слушать. Не хочу… — он провёл рукой по лицу. — Просто… не говори со мной сейчас.
Дверь громко хлопнула за его спиной, стук разнёсся по всей горнице, будто эхо ударило по всем пустым углам. Сразу наступила тяжёлая, вязкая тишина, будто воздух сгустился ещё сильнее и лег на плечи, не давая дышать.
Кира долго стояла неподвижно, прижавшись к стене, потом медленно, едва не наощупь, опустилась на лавку. Доски под ней заскрипели глухо, но она не обратила внимания — всё внимание было сосредоточено на руке.
Запястье пульсировало неровно, под кожей разливалась тёмно-синяя полоса, резкая, как чернильное пятно, неестественно чужое на её коже. Боль была тупой, вязкой, но уже привычной, словно организм научился распознавать именно этот вид боли.
Кира осторожно провела пальцами по синяку, не прикасаясь по-настоящему, словно боялась сделать себе ещё больнее или стереть эту отметину с кожи, и вместе с ней — всё, что только что произошло.
Она опустила голову и прошептала — так тихо, что голос терялся в тишине, чтобы не разбудить Братислава.
— Это не случайность… правда?
— Шестнадцатилетний мальчик… — она почти не слышала собственный шёпот. — Он давно умер.
Пирный зал гудел так, что казалось — тяжёлые дубовые балки под самым потолком едва не вибрировали, прогибались от криков и топота. Воздух был густым, насыщенным клокочущими голосами дружинников. Кто-то, перебрав, хохотал слишком громко, голос его срывался на визг, а другой, мрачный и краснолицый, с силой ударил кубком по краю стола — звон прошёлся по залу, отозвался даже в стенах. Мёд выплеснулся из кубка, пролился на столешницу, потёк по щелям между досками и заблестел в жёлтом свете лучин. Всё смешалось — крепкий запах вина, густой чад жареного мяса, тяжёлый, живой дух пота и дыма, которые стояли плотной стеной, словно никто не проветривал тут с самой осени.
Кира сидела на лавке ниже княжьей, чуть в стороне, плечи её были опущены, спина — прямая, но настороженная. Руки сложены на коленях, рукава холщовой рубахи аккуратно стянуты до самых запястий — ткань скрывала синяки, что налились багрово-синим после вчерашнего. Она осторожно втягивала запахи, не двигаясь, лишь взгляд её иногда цеплялся за огонь, за чужие лица.
Владимир пил так, будто внутри него полыхало что-то тяжёлое, требующее утоления любой ценой. Он брал кубок полной ладонью, наклонял его к губам и осушал почти наполовину за один глоток. Виски у него покрывались испариной, а после каждого глотка он шумно вздыхал, будто разом с этим вздохом прогонял собственную усталость и что-то ещё — неотвязное, злое. Кубок снова стучал о дерево, звук этот был глухим, властным.
— Эй! — он рявкнул в сторону слуг. — Где мясо? Я спрашиваю, где мясо?!
Слуга подбежал к столу так быстро, что едва не задел чью-то ногу, едва не выронил блюдо, которое нес на вытянутых руках. Плечи его были чуть ссутулены, взгляд ускользал в сторону, а губы крепко сжаты. Поставил блюдо на край стола, почти не дыша, отчего посуда зазвенела на мгновение. Руки его дрожали — мелкой, нервной дрожью, видно было даже по тому, как ложка на блюде дрожала вместе с пальцами. Слуга старался не встречаться взглядом ни с князем, ни с дружинниками, торопливо выпрямился и сделал шаг назад, будто опасался, что кто-то окликнет его или заметит, как трясутся у него кисти.
— Т-только вынули из печи, княже…
— Горячее, значит? — Владимир схватил кусок. Попробовал. Сразу поморщился. — Горячее? Я язык обжёг! Ты… ты что, издеваешься?
— Княже, ты ж...
— Молчи!
Владимир, даже не взглянув толком, размахнулся и ударил слугу тыльной стороной ладони — резко, с хрустом, будто отмахнулся от назойливой мухи. Тот не удержался, покачнулся и опрокинулся сначала на край лавки, плечом, а потом беззвучно съехал на пол, ударившись щекой о грязную шкуру, что лежала под ногами. Шкура скомкалась под его тяжестью, дрогнула, сдвинулась ближе к столу.
Кира тихо выдохнула, будто пытаясь не выдать себя — этот звук был почти неслышен в общем гуле, но внутри у неё всё сжалось. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать; пальцы инстинктивно вжались в ткань рубахи.
Один из дружинников, толстый, с маслянистым взглядом, попытался разрядить тишину, что на миг повисла у стола. Он резко рассмеялся, хлопнул ладонью по столу и протянул, словно в шутку:
— Ну и ловкий у нас слуга, только вот ноги слабые! Может, ему мёду подлить, чтоб бодрее стал? — сказал он, размахивая кубком, — но голос звучал натянуто, слишком громко, будто сам испугался того, что случилось.
Остальные хмыкнули, кто-то тихо захохотал, но смех был коротким, ломким, и никто не смотрел на слугу, который всё ещё пытался прийти в себя на полу.
— Э-эх, княже, ну чего ты, парень старался…
— А ты… — Владимир повернулся к нему. Ткнул пальцем. Плохо фокусируя взгляд. — Ты чё… защитник? Слуг? Тоже хочешь?
Дружинник осёкся на полуслове, будто слова у него застряли в горле. Его улыбка тут же погасла, и он замолк, склонившись ближе к своему кубку, словно надеясь спрятаться за ним.
Кира резко вскинула голову. В висках будто вспыхнул короткий холод — это был не крик, а глухой, плотный звук, будто ударили что-то тяжёлое и живое. Владимир не выдержал — пнул слугу ногой в бок, не глядя, словно вымещал какую-то неуемную злобу, копившуюся весь вечер. Воздух наполнился низким, приглушённым стоном. Слуга попытался прикрыть голову руками, но тело его скрутило от боли, и он съёжился, втянув подбородок в плечи.
Под столом кто-то торопливо отодвинул ноги, чтобы не оказаться рядом, но никто не произнёс ни слова, не вмешался. Шкура снова сдвинулась, оставив на дощатом полу тёмное пятно. Кира почувствовала, как поднимается тошнота, но осталась неподвижной, вцепившись ногтями в ладони.
— Встань, — Владимир пнул его ещё раз. — Встань, я сказал!
— Княже… прости…
— Прости? — Владимир рассмеялся. — Прости… слышали? Он «прости» просит.
Кира, не поднимая головы, но заставив голос звучать твёрже, чем ей хотелось, тихо произнесла — почти шёпотом, но достаточно ясно, чтобы ближайший к ней дружинник уловил каждое слово:
