— Он ничего не сделал.
Воин медленно повернулся к Кире, его взгляд был тяжёлым, цепким, в уголках глаз заблестела настороженность. В этой паузе читалось всё — и немой упрёк, и предупреждение: «Не вмешивайся». Он чуть нахмурился, губы его дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал, подавил фразу, оставив только резкий вдох, выдавший раздражение.
Но Кира не опустила глаз. Она выпрямилась, подняла голову выше, будто натянула на себя невидимую броню, и встретила его взгляд спокойно, даже упрямо. Свет от ближайшей лучины падал на её лицо, делая его ещё бледнее. На миг в зале стало чуть тише: заскрипела скамья, кто-то кашлянул в стороне, — но Кира не отвела взгляда. В её глазах не было вызова, только молчаливое сопротивление, едва уловимая тень боли и злости.
Воин, всё ещё не отрываясь, наконец моргнул, откинулся назад и отвернулся к своим, словно признавая её упрямство, но не одобряя его.
— Владимир.
Он не услышал или сделал вид. Она повторила.
— Владимир.
— Что тебе?
— Он… — Кира сглотнула. — Он не виноват.
— Не виноват? — он рассмеялся. Глухо. Неприятно. — Ты откуда знаешь, виноват он или нет? Ты… у нас тут кто? Судья? Равная мне?
— Я просто говорю, что…
— Замолчи, — он поднял кубок. — Хватит твоих слов. Всегда слова. Всегда лезешь.
Она замолчала, губы её дрожали от внутреннего напряжения. Глаза опустились всего на миг — только чтобы коротко выдохнуть, не выдать ни страха, ни слабости. Сразу после этого Кира снова подняла взгляд, вцепившись им в стол, потом — в лица за столом.
И тут увидела, как Владимир смотрит на неё. Его взгляд был тяжёлым, мутным от вина, но в нём клокотало что-то ещё — упрёк, раздражение, неукротимая злость, которую он не мог или не хотел скрывать. Лицо его налилось кровью, брови сошлись, а в уголках губ появилась злая усмешка. Глаза бегали с её лица к слуге на полу, потом обратно, останавливаясь на Кире с тяжестью, от которой хотелось отвести взгляд, но она не позволила себе этого.
Пир всё ещё гудел вокруг, но в этом мгновении шум как будто отошёл на второй план. Воздух между ними уплотнился, стал вязким, тяжёлым, и Кира чувствовала, как холод медленно стекает по спине.
— Ты тоже можешь получить, если хочешь, — сказал он почти тихо. Но так, что ближайшие дружинники замерли.
— Я молчу, — ответила она ровно.
— Ага. Конечно. Пока молчишь.
Слуга, всё ещё держась за бок, медленно подтянул колени, будто хотел подняться, отползти подальше от стола, где каждый взгляд обжигал, а боль только усиливалась. Он поднялся на четвереньки, неловко встал, пошатываясь, и сделал неуверенный шаг к двери, но не успел даже выпрямиться.
Владимир, не выпуская из рук свой кубок, резко потянул его за ворот рубахи — так, что ткань жалобно хрустнула, а сам слуга едва не упал на спину. Пальцы князя сжали ворот крепко, без колебаний, дернули вниз и к себе, возвращая слугу обратно, как собаку, которую не отпускают гулять дальше положенного.
Слуга замер, не решаясь сопротивляться, голова у него склонилась, плечи съежились от страха и унижения. В зале стало слышнее дыхание, будто воздух сгущался. Кира едва заметно сжала губы, не позволяя себе ни жеста, ни слова.
— Куда? Я тебя отпускал, что ли?
— Княже… я… мне плохо…
— Плохо ему! — Владимир оттолкнул его. Тот ударился о стол. — Тебе плохо. А мне, думаешь, хорошо было в радимичах? Ты там был? Ты головы резал? Ты видел, как… Налейте мне ещё.
Дружинник рядом тихо спросил Киру.
— Княгиня… уйди наверх. Пока он… ну…
— Нет, — она покачала головой. — Если уйду — будет хуже тем, кто рядом.
Владимир услышал её.
— Что? — он ткнул в её сторону пальцем. — Что она там говорит?
Кира ровно ответила.
— Я сказала, что останусь.
— Конечно останешься! — он начал подниматься. Но качнулся. — Твоё место — тут. Поняла?
— Поняла.
Владимир, шатаясь, поднялся со своего места. Тяжёлый, чуть покачиваясь, он обошёл стол, взгляд его неотрывно держал Киру. Каждый шаг отзывался по доскам глухим стуком, вино плескалось в кубке, но он не обращал внимания — в этот момент всё вокруг будто исчезло.
Он подошёл вплотную и, не сдерживая силы, схватил Киру за локоть. Пальцы сжались крепко, грубо, оставляя на коже следы, будто хотел почувствовать, как под тонкой тканью напрягаются кости. Дыхание у него было тяжёлое, от лица пахло мёдом и дымом, глаза были мутными, злыми.
Кира не дёрнулась, не попыталась вырваться, только вдохнула резко, коротко, будто захлебнулась воздухом. Лицо её побледнело, но она продолжала смотреть прямо, не позволяя себе даже дрогнуть, хотя боль под пальцами Владимира медленно разрасталась, переходя в оцепенение. В зале кто-то перестал жевать, шум стих — всё внимание теперь было приковано к ним.
— Ты… — он пытался поймать её взгляд. — Ты думаешь, что лучше меня, да? Что ты… выше меня?
— Нет, — она произнесла так, будто объясняла ребёнку. — Я думаю, что ты пьян.
— Пьян… Вот видишь. Ты всегда всё… всё знаешь.
Владимир вдруг резко отпустил её локоть, будто остыв от собственного порыва, и развернулся, пошёл назад к своему месту, чуть пошатываясь. Кубок выскользнул из его пальцев, покатился по полу, оставляя за собой тёмную дорожку мёда. Звон посуды слился с гулким эхом в зале.
По пирному залу раздался смех — резкий, неестественный, как будто кто-то разрезал натянутую струну. Этот смех был липким, фальшивым, словно каждый пытался доказать свою лояльность, а на самом деле отводил глаза.
Кира медленно втянула воздух, дрожаще, будто только что всплыла из глубины, и также медленно выдохнула, стараясь вернуть дыхание в прежний ритм. Она не двигалась, только плечи её дрогнули под тонкой тканью.
Один из дружинников, молодой, с рыжими волосами, не глядя прямо, наклонился к ней поближе, будто между делом, и тихо спросил, едва слышно среди общего гула:
— Княгиня… ещё чуть-чуть, и он… ну… сам не свой.
— Он уже не свой, — ответила она. — Уже давно.
Кира опустила взгляд на свой рукав — на ту самую ткань, что скрывала под собой жёлто-синий синяк, разлившийся пятном от локтя до запястья. Она смотрела на эту складку, ощущая боль не только там, где сдавил Владимир, но и в самых глубинах себя.
Слуга, всё ещё держась за бок, попробовал отползти к выходу, словно надеялся, что сейчас его не заметят, — и в тот же миг Владимир, даже не глядя, ударил его носком сапога в живот. Воздух вырвался из груди слуги с глухим стоном, он согнулся пополам, скользнул на пол, вжимаясь в грязную шкуру. Никто не встал, никто не вмешался — лица за столом были или пусты, или нарочито заняты чужими разговорами.
Кира резко отвернулась, будто больше не могла смотреть на это. Не от страха — в ней сейчас не было даже и тени страха, только тягучее, вязкое бессилие, разливавшееся внутри. Она вцепилась пальцами в край лавки, стараясь не выдать дрожь. За спиной шумел зал, смех и гомон сливались в сплошной поток, но всё это вдруг стало далеким, как будто происходило не здесь, а в другом мире.
— Владимир, хватит, — тихо сказала она.
Он повернулся мгновенно.
— ЧТО?
— Хватит. Он не может стоять.
— А мне плевать, — сказал он спокойно. Страшно спокойно. — Тут всё делают так, как я хочу.
— Я вижу. — Она кивнула. — Вижу.
— Ты мне дерзишь?
— Я говорю правду.
— Правда… — он хмыкнул. — Ты ничего не понимаешь в правде.
Кира тихо сказала.
— Тогда объясни.
Воин, что наклонился к ней, замер на мгновение, как будто слова Киры и её взгляд заставили его задуматься, поколебаться — в лице проступило странное смятение, едва уловимое. Он смотрел на неё исподлобья, неуверенно, словно решал, стоит ли говорить что-то ещё или просто отвернуться, как все остальные.
Но через секунду, будто одёрнув себя, он резко махнул рукой — широким, небрежным жестом, словно отгонял назойливую муху. Губы его скривились в усмешке, глаза снова стали пустыми, холодными. Он отвернулся к столу, подхватил кубок, сделал большой глоток, и плечи его расслабились, как у человека, которому стало всё равно.
