Она не ждала. Продолжила ровно, спокойно, будто этот паузный взгляд не мог остановить её слова. Голос был тихий, но каждый звук ложился тяжёлым кирпичом на пол комнаты, заставляя даже воздух дрожать.
— Если я не женщина…
Кира сделала шаг вперёд. Медленно, не спеша, но уверенно. Ступня за ступнёй, пол скрипнул под тяжестью её обуви, и пространство между ними сжалось.
Она подошла близко. Так близко, что запах его пота и мёда, железа и дыма, впился в ноздри, делая дыхание коротким. Тепло его тела ощущалось сквозь воздух, почти касалось её, будто сама стена исчезла, оставив только их двоих в этом тесном, тяжёлом помещении.
— …то ты не мужчина.
Он замер.
— Чего?
— Мужчина никогда не ударит слабого. Никогда. — Она смотрела прямо в глаза. — А ты бьёшь. Значит… ты не мужчина.
— Ты… ты что несёшь? Ты… ты смеешь…
— Да, — она не отступила. — Осмелилась.
Он резко схватил её за плечи. Ладони сжали ткань рубахи так, что швы будто протестовали — хруст, натянутая ткань дернулась под давлением, и она почувствовала каждый сантиметр силы, направленной прямо на неё.
Плечи её под его хваткой прогнулись, грудная клетка сжалась, спина выгнулась, но тело всё ещё держалось, несмотря на боль. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу, а в ушах стоял только звук собственного дыхания и приглушённый, глухой стук ладоней по ткани.
— Заткнись.
— Нет.
— Я сказал — заткнись!
— А я говорю — нет.
Владимир резко встряхнул её за плечи. Голова её откинулась назад, мышцы шеи напряглись, а длинные волосы соскользнули на лицо, прилипли к влажной коже.
Она моргнула, глаза пытались сфокусироваться сквозь пряди, дыхание сбилось, грудь подскочила, будто сердце хотело вырваться наружу. Комната, стена, пол — всё расплылось в хаосе движения, и только он стоял перед ней, твёрдый, неотвратимый, почти частью этого хаоса.
— Ты хочешь смерти? — прошипел он. — Хочешь, чтоб я… чтоб…
— Хочу, чтобы ты понял: тот шестнадцатилетний мальчик, которого я когда-то полюбила… он умер. Давно. Его нет.
— Что ты сказала?
— Сказала правду.
Он отпустил её так резко, что воздух заскрипел от движения. Казалось, будто её тело обожгло его ладони, и он сразу сделал шаг назад, потом ещё один, как будто пытался отстраниться от самой близости.
Кира осталась стоять, держась за стену, пальцы вцепились в шероховатую штукатурку. Лицо горело от ударов, щеки и подбородок пылали. Запястье пульсировало, кровь стучала по венам, а следы его хватки уже остались на коже — красные, яркие, болезненные.
Владимир прошёлся по светлице медленно, неуверенно, будто руки не знали, куда их деть, будто сам искал опору, направление или смысл в этой комнате, где всё ещё висела тишина и запах пота, дыма и мёда.
— Ты… ты не понимаешь, что говоришь, — выдавил он.
— Очень хорошо понимаю.
— Ты… — он ткнул в неё пальцем. Снова. Но уже без прежней силы. — Ты сама меня доводишь! Ты… ты меня провоцируешь! Ты…
— Я стояла у лавки, — сказала она. — Ничего не говорила. Ничего не делала. Это ты пришёл и начал.
Владимир внезапно застыл.
Смотрел на неё. Глаза не отрывались, словно изучали каждую линию лица, каждую мелочь, каждую боль, что оставили его руки.
Долго. Мгновения растягивались, становясь ощутимыми, как плотный, тяжёлый воздух.
Потом, не предупредив, резко развернулся и ударил кулаком в дверной косяк. Дерево треснуло под силой удара, скрипнуло, будто само помещение вздрогнуло, отдаваясь звуком по стенам.
— Я… — он выдохнул. — Я не хочу об этом.
— А я не могу не хотеть, — ответила она. — У меня синяки каждый раз после твоих… возвращений. Всё закончилось. Понимаешь? Вот именно сейчас — закончилось.
Он обернулся медленно.
— Ничего… — голос у него был хриплый. — Ничего не закончилось.
— Закончилось, — повторила она. — Потому что я перестала бояться тебя.
На мгновение он будто остался в комнате только взглядом — острым, режущим, как лезвие, но в то же время совершенно пустым, без привычной тяжести.
Потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что лучина в углу дрогнула, бросила по стене дрожащую тень.
Кира осталась стоять, не двигаясь, плечи чуть поникли, дыхание стало тише.
Через минуту она медленно опустилась на лавку, с трудом сгибая колени, будто они онемели. Пальцы дрожали, цеплялись за край сиденья, сжимались в кулак, но губы были неподвижны и твёрды.
Она осторожно коснулась кончиками пальцев свежего синяка на щеке, задержала руку, и, почти не открывая рта, прошептала — тихо, так, что слова растворились в комнате вместе с запахом дыма и железа.
— Всё. Теперь окончательно.
Глава 76. Нож в ночи
Лучина у стены едва светила, огонь бросал по стене длинную, колеблющуюся тень — она ходила туда-сюда, скользила по щербатой штукатурке, будто живое существо кралось из угла в угол. В углу на табурете стояло веретено, его силуэт расплывался в полумраке, временами исчезая совсем, чтобы вновь появиться, как мираж.
Кира сидела у окна, руки лежали на коленях, одна ладонь медленно теребила подол грубой рубахи. Веки не опускались, глаза привыкли к полутьме, и весь терем — старый, с перекошенными брусьями, с перекликающимися где-то внизу голосами — казался слишком живым, слишком настойчивым для такой ночи. За стеной будто кто-то то и дело шаркал, дерево хрипло стонало, где-то скрипели половицы под шагами, не принадлежащими никому из её знакомых.
Сначала в коридоре явственно раздались осторожные, прерывистые шаги — неровные, будто человек, идущий по ним, был не один или слишком сильно торопился. Потом за дверью послышалась возня, глухой звук падения, потом вдруг всё затихло, и в этой тишине, короткой, настороженной, раздался крик — высокий, разрывающий, но мгновенно оборвавшийся, словно его перехватили на взлёте.
Братислав во сне дёрнулся, зарычал что-то невнятное и повернулся лицом к стене, пряча щеку в подушку. Кира быстро накрыла его одеялом повыше, ладонь задержалась на его плече, будто хотела передать ему тепло через тонкую ткань. Пальцы у неё подрагивали, холод пробирался от оконной рамы к локтям, будто бы ночь специально выбирала самые уязвимые места.
В коридоре что-то стукнуло — совсем тихо, будто кто-то старался не потревожить спящих. Кира встала медленно, едва не задевая стул ногой, и, крадучись, подошла к двери. На мгновение приложила ухо к косяку, прислушалась — за досками кто-то затаённо дышал.
Она приоткрыла дверь, пропуская на порог узкую полоску света.
Там стоял молодой гридень — тот самый, что носил воду с утра, всегда торопился, спотыкался на ступенях. Сейчас лицо его было белое, почти прозрачное, как неброженое тесто, глаза расширены, губы дрожали, и весь он казался чуть меньше ростом, чем днём. Говорил он шёпотом, слова путались, он то ловил себя за язык, то снова сбивался, будто забывал, зачем пришёл.
— Княгиня… там… это… — он сглотнул, взгляд метался по стенам, будто и тут пряталась угроза. — Внизу… шум. Большой шум, княгиня. Все бегут. Я ж сам только что… — он запнулся, пальцы сжал в кулак.
Кира напряглась, голос выдал дрожь, она поспешно прокашлялась, чтобы скрыть это, и спросила хрипло, коротко:
— Что случилось? Говори толком, не тяни.
Гридень подался чуть вперёд, будто боялся, что слова разлетятся по ночному коридору, если не сказать их сразу.
— Там… там Рогнеда… — он снова сбился, сжал плечи. — Она… удар… Или не удар… нож вроде… или камень… я не всё видел, княгиня.
Кира аккуратно, не спеша, прикрыла дверь за собой, стараясь, чтобы скрип петель не выдал её сыну. Накинула шаль на плечи и шагнула в коридор, где сквозняк тянул сыростью, воздух был тяжёлый, затхлый, с примесью дыма и чего-то железного.
— Стой, — она подняла ладонь, останавливая его, глаза сузились. — По порядку расскажи. Кто тебе сказал? Ты сам видел?
Он закусил губу, щеки вздрогнули, дыхание сбилось.
