— Один из стражи, княгиня, — заговорил торопливо. — Бежал мимо, кричал, чтоб жёны не выходили из горниц, чтоб сидели смирно. Я окликнул его, спросил, что случилось, а он, не останавливаясь, крикнул: «Рогнеда князя резать пошла!». Вот прямо так и сказал, княгиня, — голос его дрожал, взгляд не находил опоры.
Кира медленно, как будто через силу, вдохнула — ребра стянуло, внутри что-то сжалось, стало холодно и туго. Сквозняк скользнул по ногам, из дальней темноты донёсся приглушённый крик, словно подтверждая услышанное.
«Вот оно».
— Она… она живая? — гридень снова сглотнул, голос стал тише, будто боялся, что стены тоже слушают. — Или… он… князь…
Кира провела ладонями по вискам, пальцы дрожали едва заметно. Голос вышел глухой:
— Не знаю. И ты не знаешь. Поэтому успокойся.
Он почти сразу начал сбивчиво, упрямо:
— Как тут успокоиться, когда…
Кира резко метнула на него взгляд, глаза стали жёсткими, почти стальными:
— Гридень, закрой рот. Ты сейчас прыгаешь словами, как заяц по кустам, и тебя услышат. Хочешь, чтоб тебя выбросили в ров?
Он осёкся мгновенно, будто кто-то хлопнул его по затылку, рот сам собой захлопнулся.
— Извини, княгиня, — выдохнул, плечи опали. — Я… просто… страшно мне.
— Всем страшно, — коротко ответила она, не глядя на него. — Что ещё говорили?
Гридень теребил край рубахи, собирая в кулак скомканную ткань.
— Что князь жив, вроде бы. Охрана успела. А Рогнеду схватили. Или вот-вот схватят. Там кто-то кричит… не пойму, что. Шум, ругань.
Из глубины терема эхом отразился выкрик — мужской, хриплый, с надрывом. Потом раздался глухой грохот, будто уронили тяжелое ведро или опрокинули скамью.
Гридень вздрогнул всем телом, скосил глаза на Киру.
— Это… может, её уже…
— Тихо, — она снова подняла ладонь, лицо стало жёстким. — Не додумывай. Слухи за ночь становятся хуже самой правды.
Он задышал глубже, стоял неуверенно, ноги будто прилипли к полу.
— Княгиня… а что нам делать? Нам сидеть? Или бежать куда? Или… закрываться?
— Сидеть, — Кира чуть повысила голос, чтобы не оставалось сомнений. — И не лезть никуда. Чем меньше сейчас двигаемся, тем дольше живём.
Он сжал губы, облизал их, мокро блеснули в тусклом свете.
— А вы… вы точно будете…
— Я остаюсь здесь, — твёрдо сказала она. — Выйду только если позовут.
Гридень кивнул, отступил на шаг, уже собирался уходить, но вдруг повернулся назад, как будто что-то оставалось несказанным.
— А если скажут, что вы тоже обязаны вниз? К князю? — гридень посмотрел на неё, голос его снова подрагивал, но в глазах мелькнула тревога, почти детская.
Кира встретила его взгляд без тени сомнения.
— Тогда пойду, — сказала она. — Но не раньше.
Он развернулся и ушёл быстрыми короткими шагами, стараясь ступать беззвучно, будто даже воздух мог выдать его присутствие.
Кира медленно вернулась в светлицу, захлопнула дверь, оперлась лбом о холодное дерево. Ветки за окном скреблись по ставням, будто повторяя ей, что здесь никто не укроется от перемен.
«Она решилась. Значит, всё дошло до края. И теперь выбор будет у всех». Мысль крутилась в голове, будто затянутая струна.
Снаружи, ближе к сеням, снова закричали. Теперь слова различались отчётливо, прорывались сквозь щели в ставнях:
— …держи её!
— …не вздумай!
— …под суд княжий!
Голоса сливались с глухим топотом, будто вся земля вокруг двора ожила и пошла в наступление.
Кира шагнула к окну, приподняла тяжёлую щель в ставне. Во дворе метались люди с факелами, тени прыгали по стенам и лицам. Кого-то вели сквозь толпу, силуэт тянули за руки, лицо было не разглядеть — огонь ломал черты, превращал их в пляшущие пятна.
За спиной послышался шелест — Братислав поднял голову с подушки, волосы растрепались, глаза полны сна и испуга.
— Мама? — спросил он хриплым, тонким голосом. — Что это?
Кира быстро подошла, села рядом, погладила по спине, как делала в детстве.
— Ничего. Лежи. Спи дальше.
Он сел, протёр глаза кулачком, зевнул и прижался ближе.
— Это громко, — сказал тихо. — Они дерутся?
— Работают, — тихо ответила она, пытаясь придать голосу уверенности. — Всё спокойно, Братислав.
— Но ты сама не спокойная.
Кира крепче сжала его плечо, выдохнула, глядя, как пламя на улице ползёт по бревенчатым стенам, превращая ночь в тревожную зарю.
— Слушай меня внимательно. Сейчас очень важно, Братислав. Ты сидишь здесь, никуда не выходишь. Не выглядываешь в окно, не спрашиваешь ни о чём, понял? — Кира наклонилась, в её голосе появилась твёрдость, которую он редко слышал.
Он кивнул, комкая в руках край одеяла.
— Мама, это из-за меня? Что-то случилось, да?
— Нет, — она тут же покачала головой, не давая ни секунды для сомнений. — Это не про тебя. Но тебе нельзя вмешиваться. Понимаешь?
Он сжал одеяло крепче, подбородок дрожал.
— Это Рогнеда? Я слышал… слуги говорили у дверей…
Кира на миг застыла, пальцы легли ему на плечо, потом она спросила тихо, чтобы не испугать:
— Кто тебе говорил?
— У колодца. Я стоял за бочкой, они думали, что меня нет рядом. Говорили шёпотом, что она хотела убить кого-то, только не знали, кого.
Кира тяжело выдохнула, взгляд стал холодным, сосредоточенным.
— Братислав, ты не повторяешь это никому. Ни одному человеку. Даже мне — если вдруг ещё что услышишь.
— Почему, мама?
— Потому что те, кто говорит лишнее, умирают первыми, — голос был негромким, но отчётливым, не оставляющим сомнений.
Он дёрнулся, прижался к ней ближе, дыхание стало частым.
— Мама, а мы в опасности?
— Всегда, — она не стала лгать, взгляд был прямой. — Но сегодня — особенно.
Он потянулся к ней, уткнулся в бок, волосы спутались у неё на ладони. Кира медленно погладила сына по голове, взгляд всё время держала на окне — за стеклом скакали тени, отблески факелов то и дело вырывались из темноты.
В коридоре послышались шаги — уверенные, тяжёлые, медленные. Они не спешили, не метались, напротив — двигались размеренно, с особой властью, будто шли не первый раз и знали: за ними последнее слово.
Кира напряглась, ладонь её легла на спину сына, словно прикрывая его собой.
— Мама, кто это? — прошептал Братислав, едва слышно, не смея повернуть головы.
Кира подняла ладонь, не давая ему сказать больше, сама мягко встала и подошла к двери. Прижалась ухом к щели, задержала дыхание.
— …княгиню… скажи… пусть ждёт…
— …не сейчас… князь в ярости…
— …Рогнеда связана…
Она выдохнула через нос, прикрыла глаза, на секунду остановилась. Мысль будто проносилась по кругу: «Значит, жива. Значит, ночь только начинается».
Шаги снова растворились в коридоре, голоса удалялись, оставляя за собой только вязкую, настороженную тишину.
Кира вернулась к сыну, села рядом, рукой поправила одеяло.
— Ложись. К стене спиной. Я здесь.
Он, повинуясь, улёгся, свернулся калачиком.
— Мама, а ты боишься?
Она присела на край лавки, взяла его за руку, посмотрела прямо, не моргая.
— Да. Сейчас да, — сказала спокойно. — Но это нам помогает.
— Как помогает?
— Страх делает тебя тише, — она почти улыбнулась уголками губ. — А тихие живут дольше, Братислав.
Он ещё какое-то время смотрел на неё — широко, по-детски — пока наконец не задремал, уткнувшись лбом в стену. Дыхание у него стало ровным, плечи расслабились, ладонь по-прежнему сжимала край одеяла.
Кира осталась на месте, не двигаясь, будто боялась, что малейшее движение разбудит всё, что скрывалось сейчас в темноте. Спина была прямая, руки сцеплены на коленях, пальцы от напряжения побелели. В глазах стояла тревога, взгляд не отрывался от двери, словно та могла распахнуться в любой миг.
Крики снизу не утихали — доносились обрывки ругани, чей‑то плач, глухие удары, шорохи. Потом вдруг, как гром, хлопнула створка, кто-то споткнулся и врезался в косяк, раздался злой, рваный голос — за ним короткий, судорожный всхлип. Все эти звуки будто стекались по брёвнам вверх, насыщая комнату чужой тревогой.
