Терем жил другой, непонятной жизнью, похожей на рану — свежую, до крови вскрытую, не перевязанную. Всё пространство казалось натянутым, тяжёлым, каждый вздох отзывался в груди.
Кира сидела так же, прямо, ни на миг не ослабляя внимания. Она знала — ночь ещё не кончилась, всё только начинается. И когда рассвет заглянет сюда, никто уже не сможет вернуться в то, что было до этой ночи.
Кира стояла в дверях своей светлицы, будто в узкой щели между двумя мирами: позади, в полутёмной комнате — спящий Братислав, лицо его ещё хранит детское спокойствие; впереди — разорванный, вздыбленный терем, где ночь вспенилась на всех, словно на врагов. Коридор был тускло освещён, от стены к стене бегали пляшущие тени, факелы дрожали в железных держателях, разбрасывая полосы света по неровным полам. Запах дыма, сырости и чего-то обгорелого мешал дышать.
Слуги метались, как пугливый скот, натыкались друг на друга, кто‑то всхлипывал, кто‑то выл, кто‑то просто стоял, прижав руки к лицу, и ничего не видел вокруг. Их голоса сливались в глухой рев, полны испуга и отчаяния. Между этими фигурами Кира была почти невидима, растворялась в тени, тонула в общем сумраке — никто не смотрел на неё, и это казалось спасением.
В какой-то момент по коридору, почти касаясь плеча Киры, протащили связанную Рогнеду. Она не сопротивлялась, только запрокинула голову, волосы спутались, тянулись по полу, в них залипла грязь и солома. Лицо у Рогнеды было бледное, рот разбит, кровь стекала по подбородку, но взгляд упрямый, мимо всех. Те, кто держал её, сами боялись дотронуться — руки дрожали, глаза бегали по сторонам.
Сразу за ней, сбивчиво, почти бегом, мчался Изяслав — босиком, в одной мятой рубахе, глаза распухли от слёз, нос блестел. Он что-то выкрикивал, цеплялся за воздух, но к нему никто не поворачивался, только кто-то из стражи оттолкнул его локтем, и мальчик едва не упал.
Кира вжалась спиной в косяк, выдохнула, не замеченная, и на секунду закрыла глаза — «Вот оно, теперь уже нельзя отступить. Всё пошло».
— Пустите! — кричал он так, что голос срывался. — Пустите, не трогайте её! Мама! Ма-а-ма!
Его оттолкнули резко — ладонью по плечу, и Изяслав, поскользнувшись на глине, рухнул на колени прямо у самых дверей главной горницы. Тень от факела скользнула по его спине, и на миг показалось, что он исчезает в этой тени, как в воде.
Кира застывала у порога, пальцы вцепились в косяк так, что заныло в суставах. Она смотрела, не отрываясь, — весь коридор будто растворился, осталась только дверь, за которой решалось чужое и её будущее.
Изяслав поднялся — грязный, растерянный, с забившимся дыханием — и метнулся внутрь, прямо туда, где в громе голосов и глухом гуле шагов кипела жизнь дружины. Толпа дружинников заслонила ему дорогу, но мальчик, почти не видя никого, проскользнул между двух плеч, и никто не остановил.
Кира осторожно вышла из тени за ним, держась у самой стены. Не ближе, чем позволено, не ближе, чем безопасно. Каждый её шаг был выверен: лишнее движение — и на тебя обернутся сразу, выдернут из толпы, обвинят в том, чего не делала. Слишком внимательно слушать — уже вина.
В центре горницы стоял Владимир — босой, рубаха распахнута, по плечу свежая, ещё блестящая от крови рана. Капли стекали по коже, чертились красные дорожки на груди. Лицо его — перекошено, губы сжаты в тонкую линию, взгляд остекленевший, тяжёлый. В глазах была не просто злость — что-то темнее, глубже, как морок, который вырастает ночью.
Перед ним, на коленях, связанная за спиной, — Рогнеда. Её держали двое, сжимали крепко, будто боялись, что вырвется даже так. Волосы растрёпаны, подбородок в крови, губы дрожат, но глаза смотрят прямо — упрямо и с вызовом.
Изяслав бросился вперёд, к отцу, вцепился в него обеими руками, закричал, слова сливались в крик. Владимир даже не посмотрел на сына — стоял, тяжело дышал, взгляд не отводил от Рогнеды.
— Папа, папа, не надо, — давился он слезами. — Пожалуйста, не надо. Она… это не она, её заставили… или… пожалуйста…
Владимир долго не смотрел на сына — стоял в центре, расправив плечи, дышал тяжело, будто только что вырвался из схватки. Грудь ходила ходуном, кровь на плече текла, застывала каплями. Лицо было каменное, скулы выпирали, губы побелели. Взгляд всё ещё упирался в Рогнеду, не моргая, будто хотел прожечь её насквозь.
Изяслав, маленький, в одной рубахе, с залитыми слезами глазами, цеплялся за отцовскую руку, сжимал её обеими ладонями, почти повисая на ней. Тело его дрожало, плечи мелко тряслись, он шептал что-то — слова терялись в шуме, но было слышно мольбу.
Только спустя несколько секунд Владимир перевёл взгляд вниз — медленно, нехотя. На лице не мелькнуло ни удивления, ни нежности. Он смотрел на сына так, как смотрят на занозу в ладони: раздражённо, сквозь усталость и злость.
Изяслав тихо всхлипнул, сжал руку сильнее. Владимир выдернул ладонь, разжал кулак, посмотрел, будто впервые увидел, кто перед ним.
— Отстань.
— Нет! — Изяслав вцепился сильнее. — Папа, не убивай её. Не убивай. Я всё сделаю, что скажешь. Только не убивай её, пожалуйста.
Рогнеда резко вскинула голову — спутанные волосы прилипли к щеке, глаза горели, но сейчас в них мелькнуло что‑то незнакомое. Она смотрела на Изяслава долго, с упрямством, будто пыталась вспомнить, где прежде видела этого мальчика, и только теперь замечала в нём что‑то настоящее, острое, живое. В уголках её губ дрогнула слабая тень боли, на миг исчезли все следы злобы — осталась только усталость и отчаяние.
Кира стояла в тени, вжавшись плечом в холодную стену, дыхание её было едва слышно, как рвущаяся на морозе нитка. Она не смела сделать ни шага, не выдала ни звука — только глаза ловили каждое движение, каждую паузу. Видела, как Владимир застывает — в нём боролись две силы, и ни одна не могла взять верх. Кулаки его дрожали, рана на плече саднила сильнее, лицо всё ещё искажено яростью, но в глазах была растерянность.
Рогнеда ждала — губы сжаты, взгляд твёрдый, спина прямая даже на коленях. Она не молила, не оправдывалась. Просто смотрела.
Изяслав дрожал всем телом, мокрые волосы прилипли к вискам, ладони всё ещё цеплялись за отцовскую руку, и в этом движении было всё: страх, надежда, последняя попытка вернуть что-то своё.
— Уведите её, — сказал Владимир наконец, хрипло. — В Вышегород.
Горница замерла. Даже факелы будто притихли.
— Сослать, — повторил он, обводя всех взглядом. — Не казнить. В Вышегород. Там и сидеть. До конца.
Изяслав всхлипнул — выдох облегчения был пронзительным, почти детским, — и рухнул на пол перед отцом, уткнувшись лбом в его ноги. Плечи у него тряслись, руки вцепились в край Владимировой рубахи. В этом движении была не сила, а какая-то обречённая покорность, страх и облегчение вперемешку.
Слуги, стоявшие вдоль стен, переглянулись тревожно, один даже сделал шаг назад. Несколько дружинников, что были ближе всех к центру горницы, почти незаметно выдохнули — тяжело, с облегчением, будто с плеч сполз невидимый груз. Никто из них не хотел видеть кровь княгини на полу, никто не хотел быть тем, кто увидит последнюю расправу — слишком много дурных примет.
В этот момент Рогнеда вскинула голову и вдруг рассмеялась. Смех вырвался хрипло, с надрывом, в нём слышалось что‑то беспамятное, чужое, будто смеялась не она, а кто‑то другой через её губы. Глаза блестели дико, зубы оскалились, на губах осталась кровь. Служанка в дальнем углу зажала рот ладонью, один из стражей поморщился, словно этот смех резал уши.
— Жалкий, — прошипела она. — Ты жив только потому, что твой щенок плачет.
Владимир шагнул было к Рогнеде, лицо его исказилось сильнее — то ли от злости, то ли от желания что-то сказать, но стражи уже подняли её под руки, волоком потащили к выходу. Она не сопротивлялась, только смеялась всё громче, хрипло, пока не захлебнулась собственным кашлем.
Изяслав срывался с места, бросился за матерью, но Владимир крепко схватил его за плечо, удержал одной рукой. Мальчик вырывался, но рука отца была тяжёлой, крепкой, будто гвоздём прибивала к месту.
