— Это — от боли. Пить по чуть-чуть, не больше трёх глотков за раз. Это — от отёков, ноги беречь. А это… — она подняла баночку с густой мазью, — если снова начнёт тянуть поясницу.
Грекиня взяла баночку аккуратно. Будто это было что-то святое.
— Ты… помнишь, я тебе… я ночью… — она запуталась в словах. — Я тебе тоже…
— Помню, — кивнула Кира. — Поэтому и пришла.
В комнате повисла тягучая, вязкая тишина. Несколько секунд никто не решался нарушить её — будто слово могло сразу сделать больнее, сильнее, чем нужно.
Кира тяжело опёрлась бедром о край табурета, чуть наклонилась вперёд, чтобы хоть как-то снять глухую, грызущую боль со спины. На мгновение стало легче — тепло от дерева чуть согрело сквозь тонкую ткань, мышцы расслабились, дыхание стало ровнее. Она положила руку на край табурета, пальцы впились в дерево, чтобы не дрожать.
Грекиня на лежанке смотрела исподлобья, не двигаясь, будто сама стала частью этого тяжёлого, низкого меха. В её взгляде было столько усталости, что казалось — ей больше не хватит сил даже на страх.
— Как он ведёт себя с тобой? — тихо спросила она.
Грекиня дёрнулась.
— Не спрашивай.
— Я и так знаю, что плохо, — ответила Кира. — Но мне важно. Ты в состоянии ещё выносить?
— Я… я должна, — грекиня опустила глаза. — Ребёнок. Если я… если что со мной…
Грекиня попыталась что-то сказать, но слова застряли где-то на вдохе. Она лишь крепче обхватила руками свой живот, пальцы побелели на рубахе, ногти вжались в ткань, будто только так можно было сдержать внезапную волну боли или страха. Губы у неё дрогнули, подбородок мелко задрожал.
Кира медленно подошла ближе, отодвинув корзину ногой в сторону, чтобы не споткнуться. Она ступала осторожно, будто каждое движение могло спугнуть неуловимый покой этой мрачной, душной комнаты. На полу под ногами собрался тёплый пар — дыхание влажного камня. Рядом с лежанкой воздух был плотнее, насыщен дыханием и болью, которые нельзя было скрыть ни травами, ни притушенным светом.
Кира наклонилась, поймав взгляд грекини, и задержалась на мгновение — взглядом, движением, дыханием, давая понять: она здесь, она рядом.
— Можно?
— Что?
— Я потрогаю.
Грекиня слегка кивнула — едва заметно, будто каждый жест отнимал у неё лишние силы. В её глазах мелькнула короткая, почти беспомощная благодарность, но она быстро угасла, спряталась за усталостью.
Кира медленно опустилась на корточки у края лежанки и осторожно положила ладонь на живот грекини. Кожа под рубахой была горячей, туго натянутой, словно под ней что-то напряжённо жило своей собственной жизнью. На ощупь — мягкий холм, где каждая складка ткани отзывалась пульсом, тепло било сквозь тонкую материю.
Через несколько секунд Кира почувствовала лёгкое движение под ладонью. Слабый толчок, будто кто-то внутри робко попытался подвинуться, отозваться на прикосновение. В этот момент всё вокруг на миг замерло: только её рука, горячая кожа и осторожная жизнь под пальцами.
— Двигается… — сказала она.
— Да. Он… он сильный. Это… от Ярополка.
Кира кивнула коротко, будто подтверждая себе то, что и так давно понимала. Внутри уже не было удивления — только усталое принятие и тёплая тяжесть, что ложилась всё глубже под рёбра. Но вслух, в сырой тишине этой горницы, каждое слово звучало иначе: весомее, страшнее, настоящим.
Она медленно убрала руку, посмотрела на грекиню — взгляд стал мягче, внимательнее, в нём не было лишних слов, только понимание того, что сказать — значит признать вслух, что впереди долгий, тревожный путь, где никто не даст обещаний.
В комнате пахло полынью, потом и сжатыми страхами, которые кружили между стенами вместе с влажным воздухом.
— Я… я уже носила его ребёнка, когда… когда этот… — она сглотнула, — когда Владимир пришёл. В ту ночь. Он… он меня… взял. Я сказала… сказала, что уже беременна. Но ему… ему всё равно.
— Он сказал: «Теперь ты моя. Всё, что в тебе — моё».
Кира убрала руку медленно.
— Он так и сказал?
— Да, — грекиня кивнула. — Я… я думала, убьёт. Или… или выгонит. Но он… оставил. Как трофей. Как…
— Как вещь, — закончила Кира.
— Да, — выдохнула грекиня. — Как вещь.
Они обе замолчали, тишина между ними стала плотной, вязкой, будто за этим молчанием пряталось сразу всё — и страх, и слабая надежда, и усталость, которую никто не решался произнести вслух.
Кира, не в силах больше держать ровную спину, медленно оперлась ладонью о край стола. Доски были холодными, шероховатыми, под пальцами осталась пыль. Боль в спине сразу накатила новой волной — жёсткой, давящей, будто кто-то тяжёлый лег сверху. Она сжала зубы, плечи опустились.
Грекиня вдруг заметила это движение. Её глаза встревоженно расширились, она чуть дёрнулась, словно сама на секунду почувствовала ту же боль. Рука соскользнула с живота, на лице мелькнуло беспокойство. Она искоса смотрела на Киру, ожидая — то ли слов, то ли объяснения, то ли слабого утешения, которое никто здесь уже не умеет давать.
— Тебе… тоже больно. Сильно. Он… тебя…
— Видели все, — коротко ответила Кира. — В сенях.
— Я… я слышала крики, — грекиня сжала край подола. — Я не могла выйти. Мне… мне запретили.
— Ничего страшного, — сказала Кира. — Ты уже сделала больше, чем весь терем. Ты пришла ночью.
— Я… я просто не могла… слышать, как ты там одна, — прошептала грекиня. — Страшно, когда бьют. А когда после… ещё страшней.
Кира кивнула.
— После — хуже, чем во время, — согласилась она. — Это правда.
Грекиня подняла взгляд.
— Ты… ты не боишься его?
— Боюсь, — честно ответила Кира. — Но больше боюсь не успеть вытащить своего сына живым из всего этого.
— Своего? — грекиня осторожно. — И… этого.
Грекиня кивнула на свой живот — коротко, почти незаметно, взгляд её стал ещё тревожнее. Губы дрогнули, будто она хотела что-то спросить или оправдаться, но так и не решилась произнести ни слова.
Кира медленно перевела взгляд на выпирающий под рубахой живот. Пригляделась внимательнее: под тонкой, натянутой кожей мерцали жилки, живот подрагивал то ли от внутреннего движения, то ли от едва заметных спазмов. В этом простом жесте, во всей его уязвимости было что-то почти невыносимое — обнажённая надежда и страх вперемешку.
Она вглядывалась, задержала дыхание, словно надеялась уловить малейший признак угрозы или спасения. Внутри стало беспокойно, как перед грозой, когда воздух тяжелеет, а сердце начинает биться чаще.
— И этого. Тоже. Хотя он — напоминание обо всём. О том, что было.
— Я… люблю его, — выдохнула грекиня. — Ребёнка. Хоть он и…
— Любишь, потому что это ребёнок, — сказала Кира. — А не потому, чей отец.
Грекиня всхлипнула.
— Ты… вы… вы странная.
— Почему?
— Ты говоришь… как будто… как только ты… ты одна нормальная здесь.
— Может, так и есть. Ненадолго.
Кира потянулась к табурету, взяла маленький мешочек с травами — тугой, тёплый, с грубой тесёмкой, пахнущий полынью и мятой. Она на секунду задержала мешочек в руке, чувствуя, как тепло и аромат перебивают сырость комнаты, затем медленно наклонилась вперёд.
Осторожно вложила мешочек в ладонь грекини, пальцы её обвили ткань сразу, цепко, как будто это было нечто гораздо важнее обычного сбора трав. Кожа у грекини была прохладная, влажная, дрожащая. Она прижала мешочек к себе, не сразу отпуская взгляд Киры — в этих глазах было слишком много не сказанного, и ни одна из них не нашла бы слов, чтобы это расшевелить.
В воздухе смешались запах трав, старого меха и глухой страх, который нельзя ни разделить, ни отдать другому.
— Смотри. Это — пить на ночь. Поможет спать. Но не каждый день. Иначе привыкнешь.
— Ладно.
— Если будет жар или кровь… — она посмотрела в глаза грекини, — сразу скажешь. Не молчи.
— Кому?
— Мне, — просто сказала Кира. — Или Улебу. Он передаст.
— Он… он хороший, этот воин?
— Лучше многих здесь, — ответила Кира. — По крайней мере, пока.
