Они зависли в темноте, не находя выхода, не отражаясь ни от чего.
Потом она повернула голову — медленно, через боль, — и выдохнула:
— Ты стал чужим. Слишком чужим.
Глаза её снова закрылись, дыхание выровнялось, а тишина в светлице продолжала лежать тяжёлым слоем, не размыкаясь, не исчезая, будто чего‑то ещё ожидала.
Глава 71. Новая норма
Свет в светлице был тусклый, тягучий — будто его только что впустили из-за оконца, и он не торопился занять своё место. У печи потрескивала тонкая лучина, запах гари смешивался с чем-то едва уловимым, чужим, будто старым сукном. Девушка-пряха сидела у дальней стены, её волосы выбивались из-под повязки, глаза упрямо опущены к собственным босым ногам. Она не поднимала взгляда, прядь в руках её едва двигалась. В уголке рта проступила складка, — приказ был ясный: к этой не подходить, лишнего не спрашивать, и вовсе будто не замечать.
Кира устроилась на лавке боком, осторожно, будто каждое движение могло заставить её спину вновь загореться болью. Рубаха снята до пояса, аккуратно сложена, лежала рядом — ткань мягкая, стёртая, издавала запах мыла и старых трав. Открытые плечи покраснели, местами темнели синяки и ссадины, тонкая кожа чуть влажная от мази, которую она без толку пыталась нанести. Миска стояла на полу, мазь густая, белёсо-зелёная, с резким запахом полыни и чего-то ещё — горького, будто земля после дождя. Руки дрожали, и мазь стекала на доски, оставляя пятна; в комнате стоял сырой дух — травы, воск, дым и страх, слишком много всего.
Кира втянула воздух, носом — осторожно, как учат терпеть боль, но лицо тут же скривилось: в спине резануло, дыхание оборвалось, в висках зазвенело.
В этот момент в дверях послышались шаги. Они были лёгкие, будто кто-то пытался идти тише, чем умеет, и всё равно половик под ногами шевельнулся, чуть скрипнул пол.
— Можно?
Кира медленно подняла глаза, моргая от рези — свет, даже мутный, резал после долгого взгляда в пол.
В проёме стояла одна из местных девушек — та самая, что всегда держалась особняком, младше остальных, русоволосая, с тонкой шеей и неловкой походкой. Её коса выбилась из-под платка, щека расцвела пятном — то ли от холода, то ли от волнения. Имя так и не отпечаталось в памяти Киры — то ли Марена, то ли Марина, всё путалось, и каждое новое лицо сливалось с остальными.
Девушка переминалась с ноги на ногу, растирая ладони о грубый подол. Она старалась не смотреть прямо на Киру, взгляд ускользал в сторону — на стены, на лучину, на пустую миску, будто надеялась раствориться в этом простом, бедном пространстве. Дыхание у неё было частое, плечи вздрагивали.
— Можно? — повторила она чуть громче.
— Делай, что тебе велели, — ответила Кира.
— Мне… мне велено принести… чистую тряпицу. И воду.
— Приноси.
Девушка шагнула ближе, осторожно, словно боялась задеть воздух. В руках у неё дрожал глиняный ковш, на локте висели сложенные вдвое полотенца — чистые, белёсыми полосами, ещё пахли печью. Она опустила ковш на лавку у самого края, полотенца уложила рядом, касаясь пальцами каждой складки, будто проверяла, все ли на месте.
Потом, замерев, чуть наклонилась вперёд, бросила короткий взгляд на обнажённую спину Киры — взгляд настороженный, полный неловкости и жалости. В уголках губ мелькнуло что-то похожее на извинение, тонкое, неуверенное. Девушка тихо выдохнула, будто набираясь храбрости, и едва слышно произнесла:
— Оно… сильно… да?
— Да, — сухо отозвалась Кира.
— Я… я могу помочь… если хочешь.
Кира задержала взгляд на девушке дольше, чем раньше, теперь вглядываясь внимательнее, будто пытаясь разглядеть за неловкими движениями и чужой робостью что-то настоящее. Лицо у девочки было бледное, нос блестел от мороза, глаза чуть расширены — в них стоял страх, но не тот, что от приказа, а свой, искренний, будто она сама выбрала остаться и подойти ближе, несмотря на запреты.
Щёки у неё едва порозовели, губы прикусаны. Руки сжаты в кулаки, но всё равно дрожат — не от холода, а от напряжения. Она снова подняла взгляд на Киру, встречаясь глазами — и не отвела, только плечи сжались, будто ждала упрёка или грубого слова.
— Нет, — мягче сказала Кира. — Я сама.
— Просто… — Девочка куснула губу. — Просто больно ведь… видно.
Кира медленно отвела взгляд, будто не выдержала этого короткого, пронзительного взгляда. Пальцы снова неловко потянулись к миске с мазью, но дрожь в руках не унималась. Она скользнула глазами по стене, по узору трещин, по сизым полосам копоти у очага — куда угодно, только не на ту, что стояла рядом.
В груди тесно сжалось, захотелось сказать что-то простое, нужное, но язык не повернулся. Кира лишь глубже вдохнула, втягивая в себя терпкий запах трав, и осталась молча сидеть, уставившись в пол, будто отгородившись от комнаты и от девочки, и от собственных мыслей.
— Спасибо. Но я справлюсь.
Марена чуть заметно кивнула, будто одобряла чьё‑то молчаливое решение, и осторожно, скользя подошвами по полу, отступила к двери. Плечи у неё поникли, локти прижаты к бокам, в руках всё ещё сжимался край полотенца — до боли, как спасательный канат. Она уже почти скрылась за притолокой, но вдруг замешкалась, будто вспомнила что‑то важное, чего не решалась сказать или сделать.
Остановилась, не глядя в сторону Киры, голова чуть склонена. Сквозь щель в двери пробивался полоской более яркий свет, коснулся её лица, выхватил русые волосы, тень от ресниц. Марена замерла, тяжело сглотнула, пальцы нервно перебирали ткань.
— Княгиня… можно… можно спросить?
Кира устало прикрыла веки, позволив себе на секунду спрятаться от всего — от угловатого света, от тяжёлого воздуха, от чужих взглядов и запахов, которые липли к коже сильнее мази. Ресницы дрогнули, в висках отозвалась тупая пульсация. Она не слушала больше ни шороха у двери, ни тихого дыхания за спиной. Всё тело как будто отяжелело — плечи опустились, пальцы чуть сжались на коленях, затылок ныл, прося покоя.
На миг в голове стало пусто, тише — мысли потонули в усталости. Она вцепилась в эту тишину, как в спасение, не желая возвращаться к боли, словам и ожиданию, которое нависло над комнатой, будто толстый слой копоти на потолке.
— Спрашивай.
— Это… это теперь всегда так будет? Он… он ведь… — Девочка сглотнула. — Он ведь раньше… ну… не так.
Кира медленно открыла глаза, чувствуя, как ресницы цепляются друг за друга, будто между ними засело что-то лишнее, тяжёлое. Взгляд её сперва блуждал по полу, по скошенной тени от табурета, по неровным доскам, где отпечатались тёмные капли мази. Воздух был густой, тёплый — за время, что она сидела с закрытыми глазами, всё вокруг стало будто ещё ближе, теснее, будто стены медленно сдвинулись.
Свет в светлице почти не изменился, всё тот же мутный, холодный, но теперь его стало больше — из-за двери струился тонкий луч, выхватывая из полумрака кромку скамьи и край её колена. Кира задержала дыхание, прислушалась: в комнате было тихо, только печка потрескивала, где-то за стеной глухо ухнуло — кто-то из мужчин, наверное, стукнул вёдрами по двору.
Она посмотрела в сторону двери — Марена всё ещё стояла там, не решаясь уйти окончательно, замершая между светом и тенью.
— Не знаю.
Девочка опустила голову, подбородок коснулся груди, тонкие русые волосы сдвинулись вперёд, закрыв лицо почти полностью. Она стояла тихо, будто пряталась от лишнего взгляда, плечи сжались ещё сильнее, будто кто‑то невидимый держал их за спину. Край полотенца скомкался в её руке, пальцы побелели от усилия.
Дыхание вырвалось коротко, неуверенно — едва слышно. Казалось, она ждёт разрешения, но не отваживается спросить, и молчание в светлице стало вязким, цепким, будто сама комната не хочет отпускать никого из них.
— Он страшный, когда злится. И когда пьёт. Мы все… мы все боимся.
Кира едва заметно усмехнулась уголком губ — движение получилось нерадостным, будто привычным больше, чем осознанным. На миг по лицу пробежала тень — то ли усталости, то ли сухой иронии, с которой она встречала всё новое за эти дни.
