Лучина в углу тихо треснула и погасла, оставив после себя запах гари.
В темноте остались только её тяжёлое, сбивчивое дыхание и тихий стон, который она так и не сумела удержать внутри.
Щеколда тихо скрипнула — так тихо, что Кира сперва решила, будто ей почудилось. Она лежала на полу всё так же, полусогнувшись, прижимая руку к доскам, дыша коротко и осторожно, чтобы лишний раз не дёрнуть располосованную спину.
Но дверь действительно медленно приоткрылась — всего на толщину ладони. В узкую щель просочился слабый, дрожащий свет лучины из коридора, лёг на пол неровной полосой, задел край лавки, дрогнул на стене.
Кира попыталась повернуть голову, но боль тут же полоснула под лопаткой, резкая, хищная, и ей пришлось задержать дыхание, чтобы не застонать.
— Кто… кто там… — выдох сорвался хрипом, голос прозвучал глухо, почти чужой.
Дверь приоткрылась ещё немного. Раздался мягкий, осторожный шаг, затем тихий шелест ткани, как будто кто-то двигался боком, боясь задеть стены.
— Это я… — голос был едва слышен. — Не бойся.
Грекиня.
Кира узнала её сразу — по хрипловатой интонации, по тому, как она тянула слова, словно каждое приходилось проталкивать сквозь усталость и страх.
Женщина вошла внутрь боком и тут же так же осторожно прикрыла дверь за собой. В руках у неё был кувшин с водой и маленькая миска, прижатые к груди, будто самое ценное, что у неё осталось.
Кира моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, мир перед глазами плыл, свет дрожал.
— Ты… что ты…
Грекиня сразу подняла ладонь, останавливая её, пальцы дрожали.
— Тсс. Я… я быстро. Никто не видел.
Она опустилась на колени рядом, медленно, почти по частям, следя, чтобы половица не скрипнула. Кувшин она поставила осторожно, будто боялась, что даже звук воды может выдать её.
Свет лучины скользнул по её лицу — бледному, осунувшемуся, с тенью под глазами, словно из неё давно вытянули сон и покой. Но глаза… глаза смотрели на Киру прямо и внимательно, без привычного почтения, без страха, так, будто перед ней лежал не титул и не имя, а живой, страдающий человек.
— Я не должна здесь быть, — прошептала она, и голос будто прятался в складках её платка. — Но… ты ведь мне дала тогда мазь. Помнишь?
Кира попыталась кивнуть, но вышло плохо: голова дёрнулась вперёд, и острая боль сразу отозвалась в шее и спине.
— Помню… — едва выдохнула она.
— Эта… — женщина осторожно подвинула мисочку ближе, почти вплотную. — Та же самая. Из тех трав. Помогает. Я… принесла.
Кира выдохнула глубоко, с трудом, зажмурилась на секунду, чтобы унять дрожь в голосе. Горло сдавило, в груди стало тесно от не высказанного.
— Спасибо.
— Не говори громко, — грекиня вздрогнула, наклонилась ближе, будто боялась, что кто-то услышит даже дыхание. — Я слышала, что тебя… что он…
Кира с усилием повернула лицо к ней, стараясь спрятать боль.
— Всё нормально. Жива, — сказала она, и добавила тише, для себя и для неё: — Впервые… за день.
Грекиня посмотрела на её спину, взгляд задержался на рваной рубашке, и тихо, почти незаметно, втянула воздух.
— Это… много.
— Угу, — Кира попыталась усмехнуться, но в уголках губ дрогнула тень боли. — По местным меркам — пустяки.
Женщина медленно, очень осторожно, чтобы не расплескать, протянула ей кувшин.
— Воды. Только чуть-чуть. Не пролей — потом следы увидят.
Кира дрожащими пальцами взяла кувшин. Губы прижались к ободу, и первый глоток обжёг горло — прохлада ударила неожиданно, рот был слишком сухой.
— Эй, эй… — грекиня мягко накрыла её руку своей, придержала, чтобы не захлебнулась. — Помедленнее.
— Пытаюсь… — выдохнула Кира, делая короткие, осторожные глотки.
Пока Кира пила, женщина напряжённо смотрела на дверь, прислушивалась к любому шороху, будто шаги могли раздавить не только её, но и весь этот хрупкий покой.
Кира аккуратно поставила кувшин на пол, не выпуская его до конца — руки дрожали всё сильнее.
— Зачем ты пришла? — спросила она шёпотом, в голосе звучала не только благодарность, но и тревога. — Это ведь опасно.
Грекиня слегка опустила голову, отвела взгляд, будто собиралась с мыслями.
— Потому что… — голос дрогнул, едва не сорвался. — Потому что ты одна. А это… это страшнее всего. Быть одной.
Кира сглотнула, горло болезненно сжалось, словно каждый вдох резал изнутри.
— Я… не думала, что кто-то… что вообще кто-то придёт, — слова будто соскальзывали с языка, не находя опоры.
— Я тоже не думала, что смогу, — женщина отвела взгляд, плечи её дрожали. — Я… боюсь его. Всегда. И днём, и ночью. Боюсь, что он вспомнит… вспомнит, как я сюда попала.
Слова оборвались, повисли в воздухе, будто на мгновение в комнате не осталось ни времени, ни надежды. Грекиня замолчала, будто испугалась собственных откровений.
Кира спросила тихо, не поднимая глаз:
— Он тебя трогал?
Грекиня резко сжала пальцы, ногти впились в ладонь, лицо стало ещё бледнее.
— Он… взял меня в ту же ночь, когда… когда пришёл с твоего сына. Я уже носила ребёнка от Ярополка. А он…
Она не договорила, голос исчез в напряжённой тишине, а Кира почувствовала, как внутри всё обрывается, как будто сердце стало пустым сосудом. Боль в спине ушла на второй план, уступив место другой — более глубокой, невыносимой.
— Прости, — выдохнула Кира, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я правда… прости.
Грекиня качнула головой, торопливо, не давая ей продолжить:
— Нет. Ты не должна просить. Ты… ты была единственным человеком, кто со мной говорил по-человечески. С самого начала.
Она осторожно сдвинула мисочку ещё ближе к Кире, так, чтобы та могла дотянуться, если соберётся с силами.
— Я уйду через минуту. Если… если сможешь — смажь сама. Если нет… я приду ещё раз. Позже. Когда все заснут.
Кира попыталась рассмеяться, но смех сразу перешёл во всхлип — не жалобный, а скорее беспомощный.
— Ты рискуешь ради меня больше, чем… чем я когда-либо просила.
— Ты дала мне надежду, — грекиня произнесла это почти не слышно, и в её голосе была странная твёрдость. — Это… больше, чем ты думаешь.
Кира подняла взгляд, тяжело, через боль, и вдруг впервые увидела — по-настоящему — что в этой женщине, хрупкой, загнанной, всё ещё жива та человечность, которая почти умерла в ней самой.
— Если… если что-то нужно тебе, — сказала Кира медленно, силясь подобрать слова, чтобы они звучали уверенно, а не как пустое обещание. — Скажи. Я сделаю.
Грекиня улыбнулась — едва заметно, уголком губ, как ребёнок, которому впервые доверяют нечто хрупкое и дорогое.
— Мне… ничего. Только… живи. Хорошо? Не сдавайся.
Кира покачала головой, даже не пытаясь скрыть иронию:
— Смешно. Ты — в таком состоянии — говоришь мне это.
— Потому что знаю, каково это… когда думаешь, что дальше уже нет смысла, — спокойно, почти устало ответила женщина. — Ты дала мне силу тогда. Теперь я… верну.
Она подалась вперёд, почти коснулась лбом пола, быстро — так, будто кланялась не человеку, а чему-то большему, чему-то, что нельзя сказать вслух. Встала, не встречаясь взглядом, как будто боялась, что её заметят, увидят через стены.
— Я пойду. Пока не пришли стражи.
— Подожди, — прошептала Кира, не сразу найдя в себе смелость спросить. — Скажи… зачем ты правда пришла?
Грекиня замерла у самой двери, словно не знала, можно ли отвечать. Потом посмотрела через плечо:
— Потому что ты первая, кто пожалел меня. Я тоже хотела пожалеть тебя.
Она открыла дверь только на тонкую щель, скользнула наружу, исчезла в темноте коридора — тихо, как будто и не приходила вовсе.
Дверь прикрылась плавно, почти беззвучно. Щеколда не шелохнулась — её даже не думали снимать.
Кира осталась одна. Но то одиночество, что давило с самого вечера, будто растворилось — стало другим, полупрозрачным, почти живым.
