— Заткнись, — бросила Рогнеда, не оборачиваясь к ней. — Хотя… чего я удивляюсь.
— А ты не заткнёшься, — отозвалась Олюва, ухмыльнувшись. — Ты сейчас взорвёшься от злобы, — протянула она лениво.
— Я от твоего запаха мёда взорвусь, — огрызнулась Рогнеда, подняв бровь.
— Не трогай, — Кира сказала это тихо, почти одними губами, но обе сразу повернулись к ней, словно не ожидали, что она вмешается.
— Ты чего? — удивилась Олюва, разглядывая Киру.
— Он людей собрал, чтоб отмечать. А вы… — Кира выдохнула, на секунду прикрыв глаза, — вы хотя бы не орите на весь зал.
— А что, тебе мешает? — Рогнеда резко вскинула голову, подбородок взлетел вверх. — Привыкла в своих смердовых уголках сидеть тихо?
— Рогнеда… — начал кто-то из дружинников слева, но она махнула рукой, оборвав его на полуслове.
— Что — Рогнеда? Я тут первая. Я имею право говорить, — бросила она, подчеркивая каждое слово.
— Ты имеешь право позориться, — пробормотал варяг за их спиной, не особенно стараясь говорить тихо.
В зале раздался гулкий смех, лавки закачались, кто-то хлопнул ладонью по столу, кружка перевернулась.
Рогнеда вспыхнула, глаза метали молнии.
— Ты! Повтори! — выкрикнула она, наклоняясь вперёд.
— Я сказал, — варяг поднял кубок, выплеснул остатки мёда себе в рот, — что если вы, жёны княжьи, тут собачиться начнёте — мы сядем смотреть. Нам весело, — ухмыльнулся он, глядя на Рогнеду.
— Закрой рот! — взвизгнула она, пытаясь перекричать общий гул.
— Нет, — сказал второй варяг, подмигнув соседу, — пусть скажет. Мы давно ждали посмотреть, какая из вас первая кинется.
Вся эта перебранка резонировала по залу, но острее всех реагировала Шёпула — она сидела на краю, почти втянув голову в плечи, живот вырисовывался тяжёлой тенью на её коленях, взгляд её был потухший, словно она пыталась исчезнуть за этим столом.
— Я… — Шёпула попыталась заговорить, но голос тут же сломался, слова упёрлись в горло и растаяли. Она съёжилась ещё сильнее, будто каждый взгляд давил на неё со всех сторон.
Владимир резко поднял руку, ладонь его резанула воздух.
— Тихо! — коротко бросил он, и зал, как по команде, стих, будто тяжелая занавесь опустилась. На мгновение воцарилась странная тишина, в которой ропот продолжал жить, но теперь прятался по углам, в сдавленных вздохах.
Владимир оглядел собравшихся — глаза его быстро скользили по лицам, не задерживаясь ни на ком, только мелькнула тень раздражения.
— Я сказал — тихо, — повторил он, голос стал жёстче, губы сжались.
Пауза повисла тяжёлая, кто-то отставил кубок, кто-то только хмыкнул, сдерживая смех.
Владимир медленно ткнул пальцем по очереди в каждую из жён — движение было показным, будто хотел подчеркнуть собственность:
— Это — мои. Все. Понятно?
По рядам дружины прокатился глухой гул:
— А-а-а, князь… твои, так твои…
— Только не валяйте дурака, — бросил он резко, и гул на миг схлынул.
Владимир усмехнулся, повернулся к женщинам, в глазах мелькнула жёсткость:
— Сидите. Пейте. Улыбайтесь. Я вас тут не ради ссор поставил, — слова его были короткими, как удары.
— А ради чего? — спросила Кира тихо, не опуская взгляда.
Владимир резко посмотрел на неё, в глазах вспыхнуло раздражение.
— Потом скажу, — отрезал он.
— Нет, скажи сейчас, — Кира не отступала, голос её стал чуть твёрже.
— Потом, — Владимир не поднял голос, но в слове чувствовалось упрямство.
— Ты привёл её, — Кира кивнула на Шепулу, — в таком состоянии.
— Она должна была появиться, — не глядя, сказал он, словно говорил о предмете.
— Она едва стоит, — Кира смотрела на Шепулу, губы её дрогнули.
— Должна была, — упрямо повторил Владимир, не отводя взгляда.
В этот момент Рогнеда вскочила, голос её сорвался на визг:
— Вот! Вот видишь! Я же говорила — грекиня не должна сидеть с нами!
— Ты много говоришь, — Владимир бросил это устало, будто махнул рукой.
— А ты мало думаешь! — выкрикнула Рогнеда, лицо стало пунцовым, глаза блестели от злости.
Воздух в зале задрожал, волна напряжения пробежала по рядам. Варяги переглянулись, кто-то еле заметно усмехнулся, кто-то замолчал, наблюдая за этим столкновением, будто ждал, чем оно кончится.
— Вон, понеслось… — пробормотал кто-то из дружинников, не сдержав смешка. В зале поднялся еле уловимый гул — напряжение висело в воздухе, будто ждали, что ещё случится.
Шепула тихо, почти неслышно проговорила, прижимая руки к животу:
— Я… могу уйти… если…
— Ты сидишь, — перебил Владимир, не взглянув даже в её сторону. Голос был холодный, бескомпромиссный.
Кира повернулась к нему, глаза блеснули от сдерживаемого гнева:
— Если она упадёт — отвечать будешь ты.
— Ты меня учить вздумала? — удивление в голосе было явным, но не настоящим, больше для вида.
— Да, — спокойно ответила Кира.
Владимир усмехнулся, склонив голову, в глазах промелькнула тень раздражения:
— Смелая стала.
— Нет. Просто… — Кира сглотнула, голос её стал тише, но твёрже, — просто предел есть.
— Предел? — Владимир поднял бровь, будто не понял. — Женам князя пределов нет. Стоите и сидите там, где я скажу, — слова его были холодными, отчуждёнными.
Рогнеда резко повернулась к Кире, голос зазвенел:
— Вот! Слышала? Слышала, смердовка?
Кира медленно обернулась, встретила взгляд Рогнеды:
— Знаешь, ты можешь называть меня как хочешь. Это ничего не меняет, — сказала она тихо, но в голосе не дрогнула ни одна нота.
— Конечно, не меняет! Потому что ты никто! — выкрикнула Рогнеда, голос стал пронзительным, почти сорвался.
— Но я здесь, — Кира ответила спокойно, — и ты этого не переносишь.
Рогнеда вскочила, так резко, что лавка качнулась:
— Да как ты смеешь…
— Сядь! — рявкнул Владимир, и в голосе его не было ни жалости, ни колебания.
Рогнеда осела обратно, как будто её резко стукнули — плечи её поникли, в лице застыло бессильное зло.
Олюва приподняла рог, ухмыльнулась:
— Ну всё… теперь точно начало, — проговорила она с ленивой усмешкой. — Молодец, князь, устроил нам зрелище.
Владимир резко повернулся к ней:
— Замолчи уже, пить умеешь — говорить нет.
Олюва фыркнула, склонила голову, но больше не сказала ни слова.
Владимир снова повернулся к залу, на миг задержал взгляд на каждом, будто хотел убедиться, что его услышали. С тёмных углов донёсся глухой шум, запах мёда и дыма снова наполнил зал — и под этим привычным пиршественным гулом осталась тень незримой войны, где каждое слово было шагом к разрыву.
— Жёны — мои. Все. Это — сила князя. Сила дома. Кто рыпнется — тому плохо будет, — сказал Владимир, не поднимая голоса, но в каждом слове звенела угроза.
Варяг, сидевший рядом, шепнул вполголоса, будто сам себе:
— А если сами рыпнутся?
— Заткнись, — оборвал его другой, бросив хмурый взгляд. — Не шути так.
Но Кира услышала. Глухой шум зала не мог скрыть смысла.
Она медленно поднялась, двигалась осторожно, но решительно.
— Я отведу Шепулу, — сказала она, и в голосе не было просьбы, только твёрдость.
Владимир резко обернулся, взгляд стал тяжёлым.
— Сиди, — бросил он.
— Она плохо себя чувствует. Ей нельзя здесь быть, — Кира не отвела взгляда.
— Я сказал — сиди!
— А я сказала — нет, — Кира стояла уже рядом с Шепулой, наклонилась к ней.
Рогнеда хлопнула ладонью по столу, серебряные браслеты дрогнули:
— Господи, да заткни её кто-нибудь!
Владимир резко вскочил, лавка скрипнула под ним, гул зала смолк в одну секунду.
— Сядь, — выкрикнул он.
— Нет, — твёрдо ответила Кира.
— Кира, не заставляй меня… — в голосе прорезался металл.
— Ты уже заставил, — голос Киры был ровным, но в нём слышалась усталость. — Привёл нас сюда, как товар. Пусть смотрят? Пусть считают трофеями?
Шёпула зажмурилась, сжала руки на коленях.
— Кира… не надо… — прошептала она.
