Сухие глаза, тёмные круги под ними, опухшие веки, губы бледные, потрескавшиеся. Волосы разметались, одна прядь прилипла к виску. Кира почти не дышала — казалось, если вдохнуть глубже, всё это хрупкое равновесие рассыплется.
— Ну и что? — прошептала она в зеркало. Голос едва слышен, но внутри раздался отчётливо, как крик на пустой улице. — Что изменилось?
В этот миг по полу прошёл тяжёлый, чуть шаркающий шаг. Ткань у входа смялась под широкой ладонью. Владимир остановился на пороге, будто наткнулся на стену из холода и сомнений. Лицо у него было серое, глаза впалые. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, большие пальцы рук сжаты в кулаки, которые он пытался незаметно расправить.
— Ты… — начал он, но слова тут же застряли в горле. Плечи его сгорбились, взгляд забегал от Киры к очагу и обратно, словно искал повод остаться или уйти.
Кира подняла голову, встретила его взгляд спокойно. В её лице не дрогнуло ничего — ни тени страха, ни упрёка, ни привычной тревоги.
— Что? — спросила она коротко, голос прозвучал ровно, даже равнодушно. Она не опускала глаз, не давала ему ни малейшей слабости.
Владимир медленно шагнул внутрь, отпустил полог, прикрыл его за собой так аккуратно, как будто боялся потревожить чей-то покой. Он выглядел измученным, севшим, как человек, который за ночь прожил целую жизнь.
— Кира… я подумал… после вчера… — он пытался подобрать нужные слова, спотыкался на каждом, как будто в языке вдруг не осталось ничего подходящего. — Если ты хочешь… ну… поговорить… или… сказать что-то…
Он смотрел на Киру искоса, пальцы нервно теребили край рукава, губы пересохли. В голосе была робкая забота, но пряталась она неловко, как чужая боль.
— О чём? — Кира перебила его, не меняя выражения лица, даже не моргнув. Слова вышли холодными, будто из-под снега.
Владимир нахмурился, опустил голову, брови сошлись на переносице. Несколько мгновений он молчал, дыхание стало тяжелее, глаза сузились, но он не находил, что сказать дальше.
Владимир нервно перехватил рукав, сжал кулак так крепко, что побелели костяшки. На щеке дёрнулся нерв. Голос его дрогнул, но был твёрд:
— О том, что произошло. О решении. О… — он запнулся, не смог сразу подобрать слово, и просто выдохнул. — Я бы хотел, чтобы ты сказала хоть что-то. Потому что твоя… тишина — она хуже.
Кира медленно опустила зеркало на лавку, развернула его бронзовой стороной вниз, будто отрезая себя от собственного отражения.
— Ты хочешь скандала? Чтобы я кричала? Бросалась? Оскорбляла тебя? Била посуду?
— Нет, я… — он замялся, развёл руками. — Я просто хочу понимать, что у тебя в голове.
— В голове у меня? — Кира повторила медленно, будто смакуя фразу. — У меня сейчас дела. Сын проснётся. Ладью нужно осмотреть. Людей накормить. Ты — договариваться со старейшинами. Никакой трагедии нет. Всё уже принято.
— Ты так говоришь… будто тебе всё равно, — прошептал он, сжал губы, отвернулся на миг.
Кира чуть наклонила голову, разглядывая его, как разглядывают рану, которую уже не болит трогать.
— А что, ты рассчитывал на другое?
— Я рассчитывал услышать тебя. А не… эту маску.
— Маску? От тебя это слышать… занимательно.
Владимир потер виски, большой палец раздавил едва заметную складку на лбу. Лицо усталое, глаза затуманены. Тихо, почти умоляюще, он произнёс:
— Кира… Я сделал так, как должно. Ты понимаешь это. Понимаешь. Мы иначе не удержим людей. Не удержим союз.
— Я знаю, — ответила она ровно. — Ты сделал, как нужно. Вот и всё.
— Ты же вчера… ты ушла, будто… будто я тебя ударил.
— Ты меня не ударил. Ты сделал то, что должен как князь.
— И я сделаю то, что должна.
— И что это значит?
— Что ты получишь спокойную княгиню, которая не создаёт проблем. Которая будет говорить то, что полезно. Молчать, когда нужно. И не плакать, когда ей больно.
Владимир резко напрягся, на лице на миг появилась боль — настоящая, не скрытая.
— Мне… мне не нужно, чтобы ты была такой, — сказал он глухо, почти сдавленно.
— А мне нужно, — спокойно ответила она. — Потому что иначе я не выдержу.
Она поднялась с лавки, движения строгие, уверенные. Быстро стянула с плеча косу, перезаплела волосы крепко, аккуратно, будто собираясь к бою или в дальнюю дорогу. Владимир остался сидеть напротив, не сводя с неё взгляда. Молчал. Лицо его стало ещё более закрытым — ни упрёка, ни жалости, только тугая тень под глазами и тяжёлый, вязкий воздух между ними.
Владимир едва слышно вздохнул, голос стал мягче, в нём дрогнуло что-то почти детское, неуверенное:
— Кира…
Он протянул к ней руку, будто хотел остановить, но тут же отдёрнул пальцы, словно обжёгся о собственную слабость.
— Я не хотел тебя терять.
— А я и не ухожу.
— Но… ты же…
Он сглотнул, осёкся, взгляд стал растерянным.
— Ты изменилась за ночь.
Кира на миг задержалась у лавки, взяла зеркало. Посмотрела в своё отражение: по губам скользнула едва заметная тень улыбки — ироничная, горькая, но не мертвая.
— Нет, Владимир. Я не изменилась. Я просто проснулась.
Кира медленно, не спеша, прошла к выходу, шаги её были ровными, почти бесшумными. Лёгкий шорох плаща, мягкий свет рассвета за тонкой тканью. И тишина — та, что остаётся после чужих слов, когда в шатре становится по-настоящему пусто.
Глава 62.Равные перед богами
Шум в шатре вязкой волной плыл меж скамей — гулкие голоса, хриплый смех, тяжёлый запах горячего пива, дым от светильников и жирной пищи. Всё это тянулось, как кисель, и лишь когда полог шатра шевелился, люди невольно замирали: кто-то замолкал на полуслове, другой отводил глаза, третий поднимал кубок так медленно, будто взвешивал каждое движение.
Владимир первым откинул полог — резко, словно отрывал себя от холода, и вошёл внутрь. Широкая фигура, шаг тяжёлый, уверенный, подбородок чуть поднят. Лицо его — застывшее, почти непроницаемое, только тёмные глаза сверкнули короткой вспышкой, когда он окинул взглядом скамьи и лавки.
Сзади шагала Олюва, широкоплечая, с толстой варяжской косой, которую она крепко перехватила у основания медным кольцом. Она ступала мягко, но с такой силой, будто каждое её движение было заранее обдумано и отмерено. Её взгляд подался вверх — к роговым светильникам, к провисшему от дыма брезенту, к каждому лицу под этими тяжёлыми тенями. В этом взгляде жила голодная настороженность, как у хищника, который пришёл на пир, но не решил — кого выберет на свою долю.
Дружина сразу притихла: кто-то тихо откашлялся, другой, не дождавшись поддержки, задвинул кубок к краю стола и резко опустил глаза. Где-то в углу раздался сдержанный смешок, но и он угас под глухим стуком пятки по деревянному полу.
В дальнем углу Кира осторожно подтянула к себе Братислава. Её рука скользнула по меху у подбородка мальчика, будто проверяла, не замёрз ли. Лицо у неё оставалось ровным, почти равнодушным, но глаза, большие и тёмные, казались пустыми, как глубокий омут, где не отражается ни один огонь.
Владимир медленно подошёл к главной лавке, не ускоряя шага, будто вся сцена перед ним раскрывалась как по воле привычного ритуала.
— Ну, — сказал он громко, так, чтобы гул отступил, — слушайте.
Шорохи стихли сильнее, кто-то даже отодвинул миску, будто еда могла мешать.
— Это Олюва, — он повернулся к ней, будто показывал добычу. — Вторая жена моя. Равная первой. Всё.
Дружинники переглянулись, не решаясь нарушить тишину. Лица у них были мрачные, суровые, кто-то, сдвинув брови, упрямо глядел на стол, другой почти незаметно пожал плечом, будто хотел стряхнуть с себя тень опасности. Один втянул голову глубже в мех, пряча шею, словно зверёк, почувствовавший чужой взгляд. Несколько человек исподтишка косясь на вход, пододвинули к себе кубки, скребли ногтями по дереву.
Олюва сделала шаг вперёд, сразу завладевая пространством. Плотные сапоги глухо хрустнули по половицам. На губах мелькнула короткая, почти хищная усмешка — это был не привет, не вежливость, а отметка, жест силы, будто она уже что-то взяла здесь себе, и остальным оставалось только смириться. Её глаза блеснули, и в этом взгляде, скользнувшем по лицам, было что-то опасное, напоминающее игру на грани: ни один не решился встретиться с ней взглядом, все опустили глаза или уставились куда-то поверх её плеча.
