— …а потом, через двадцать лет, будешь нам исподтишка палки в колеса вставлять? Я сразу поняла, что кто-то еще вмешивается. Есть, есть людишки, которые мне от Дашкова да его дружков доносили, я знала, что не они это. «Кто еще осмелится?» — передразнила она кого-то, — Да вон, не до конца сорную траву мы вытоптали, вон, ростки и пробились. Ты Венец украл, признавайся?
Меня тряхнули за ворот.
— Какой еще Венец? — прошептал я.
Странную мы, наверное, композицию представляли: посреди пустой церкви стоит деревянное кресло, в котором сидит невысокая женщина в боярской одежде. Перед ней, на коленях — какой-то избитый тип, которого держит за шиворот стрелец в оранжевом кафтане. У стены лежат в рядок несколько девушек, усыпленных Повелением, над ними стоит еще один стрелец. Остальные, в количестве штук десяти, разбрелись по церкви и находятся кто где — кто сидит прямо на полу, кто стоит у стены… Пахнет ладаном и слегка — паленым. Сюр.
— Изумрудный Венец, которым Источники ищут, — охотно пояснила мне боярыня.
— А не боитесь, что ваши люди такую тайную тайну узнают? — хмыкнул я.
— Не боюсь. Велю — они обо всем и забудут.
Удобно, чё… Стрельцы, может, поэтому и такие примороженные — если тебе каждый раз будут память чистить, то нормальным ты рано или поздно быть перестанешь. Вот, что значит — люди умеют своими возможностями пользоваться. Это не я, боярин недоделанный, даже не знаю, смогу ли я, к примеру, вот этому стрельцу, что меня за ворот держит, что-нибудь Повелеть или нет. И на эксперименты пока что-то не тянет. Ребра только-только ныть после лечения перестали.
Входная дверь открылась бесшумно. На пороге появился Мурин, в облике отца Азария. Он увидел происходящее в церкви и мгновенно понял, что здесь творится.
А больше ничего не успел.
Один из стрельцов, подпиравший стену возле двери — и, как я, тормоз, понял только что, ожидавший священника — скользнул к нему и ударил по голове короткой деревянной дубинкой.
Мурин вздрогнул, начал было поворачиваться — и упал плашмя на пол.
— Осторожнее, — поморщилась, выглянувшая из-за спинки своего стула боярыня, — Не убейте старика, он еще живым нужен.
— Я осторожно, — бодро отрапортовал стрелец, ухватил священника за ворот рясы и потащил его по полу к остальным членам моей команды.
[1] Не произошла. История с местью сорока семи ронинов — 1703 год
Глава 44
Мда. Похоже, мой спасительный канат только что превратился в тоненькую ниточку. Но не оборвался, нет…
Морозова снова повернулась ко мне.
— Сначала, — преспокойно продолжила она, как будто ничего не случилось, — я думала, что ты — человек Дашкова. Только его приказные могли так быстро выследить того татя, и перехватить Венец…
Ага, который вы у Телятевского перехватили. Вор у вора дубину украл, да…
— Да и видели возле дома, где тать скрывался, какого-то молодого подьячего. Ну, а понять — какого именно, Викентий, сын Тимофея, было уже нетрудно. Вас, приказных — не пуды, любого опознать можно. Я уже было нацелилась на Телятевского, думала, венец уже у него, да тут мои люди, которых я за тобой послала, с людьми Дашкова сцепились, как собаки за кость. Тут-то уж любой бы понял, что ты не на Дашкова, а на себя работаешь…
Речь боярыни лилась рекой, даже заслушаться можно. Голос приятный, а сама — такая… кхм… тварина… Ну, болтай, болтай. Пока.
— Муженек-то мой — тот клялся, что не может такого быть. Что Венец — он не для простого человека, он — чтобы боярский род усилить. Но у меня — чутье, — Морозова дотронулась кончиком пальца до своего острого носа, — Я сразу поняла, что ты Венец именно для себя украл, что ты — непростой подьячий, что есть в тебе что-то… такое…
Она задумчиво взглянула на меня. С некоторым… уважением, что ли… Или со злобой, я не очень понял.
— Потом мы хотели твою девку запытать, чтобы узнать, где ты прячешься, да кто ж знал, что с тобой — дочка Телятевского будет и всех наших людей пожжет? Муженек опять закричал, что ты на князя работаешь, да у меня… — она снова дотронулась до носика, — Выкрал ты княжну, головой заморочил и выкрал. Точно — из боярской семьи, простолюдину такое не по силам. А потом ты даже меня обманул, когда в Подоле о себе дал знать. Можешь радоваться — Венец, вместе с тобой, Морозовы ищут в Туле, хитроумный мальчик.
Я зыркнул исподлобья и опустил голову снова.
— Ну а я, с сыном, в Мангазею выехала. Понятно же, на чей Источник ты нацелился. На Осетровский, других-то свободных нет…
Боярыня кашлянула и, чуть повернувшись, щелкнула пальцами. Откуда-то сбоку ей принесли невысокий резной столик — деревянный, конечно, мы же на Руси — на который с поклоном выставили серебряный кувшин и узкий серебряный же кубок, немного похожий на фужер для шампанского. Из кувшина налили темно-красную жидкость, слишком пахнущую вином, чтобы быть кровью, хотя, окажись боярыня вампиршей, я бы не удивился. Интересно, а сундук со сменой одежды за ней сзади тоже таскают?
— И тут ты меня снова провел, гордись. Тех, кто обманул меня аж дважды, можно по пальцам одной руки пересчитать. А тех, кто после этого прожил долгую и счастливую жизнь — и считать не надо. Потому что нет их, не зажились они на белом свете.
Она аккуратно окунула губы в вино. Хотя я бы, наверное, предпочел бы все же вампиршу. Та была бы не такая… мерзкая…
— А ты… у тебя это получилось четыре, четыре раза! Третий — когда ты у меня Тувалкаина похитил. Не знаю, как про него узнал, но ты мне все расскажешь, и про это и про то, где сейчас старый змей прячется. Четвертый — когда Люту мою изгнал. Это ж ты, точно ты это сделал! Люта того, выслеживала, кто меня…
Боярыня пошла красными пятнами.
— Кто меня… кто меня… Да еще и всему городу об этом… наврал!
— Это не я, — буркнул я. Нет, честно, за сплетни о боярыне, хотя я к ним, вернее, к их распространению, не имел ни малейшего отношения, мне было стыдно. Немножко.
— Чтооо?! — Морозова зашипела, как будто у нее в роду были не бояре, а анаконды, — Не ты?! Это не ты… МЕНЯ?!
— Вас — я. По всему городу — не я.
Боярыня замолчала. Я даже снова поднял голову, чтобы посмотреть, чего она там притихла. Морозова, наклонив голову, внимательно меня рассматривала. Как какого-то редкостного гада, приползшего к ней в спальню.
— Ну хорошо, — неожиданно сказала она, — Тогда язык я тебе отрезать не буду. Только руки отрублю. Чтобы весь остаток жизни ты думал о том, кого не стоило трогать…
— И за какие места, — не удержался я.
— А, может, язык все же отрежу…
Она помолчала еще немного, пыхтя от возмущения, но постепенно успокаиваясь.
— Провел ты меня, да… — наконец продолжила она изливать накопившееся на душе, — Провел. Не подумала я, что ты можешь раньше меня прибыть, не подумала, что можешь англичашкой притвориться, не подумала, не подумала, не подумала…
Морозова, похоже, вошла в какой-то транс, потому что начала бормотать что-то совсем неразборчивое. Нет, не волшебный транс, а этот… как его… состояние аффекта, вот.
— Даже когда ты сам пришел ко мне и сам, САМ, подьячим назвался — и тогда не поняла! — взвизгнула она, я даже подпрыгнул, — Подумала только, что лицо знакомым кажется. В свой дом пустила, змея ползучего, гада подколодного! А ты… меня… ОПЯТЬ! Скоморох!!!
Она не выдержала, вскочила с кресла и пнула меня в грудь. Я чуть не завалился на спину. Эй, осторожнее, чуть все не испортила…
— Руки отрублю, — деловито принялась перечислять она, — язык вырежу и глаза выколю. Потому что ты меня больше никогда коснуться не сможешь и никогда, никогда, никогда не увидишь голой, голой, голой…
Ну вот, опять началось…
Залпом выхлестав бокал вина, боярыня чуть успокоилась и продолжила:
— Вот тут-то ты и ошибся, отродье Осетровских. Когда я… выбралась… потом, когда успокоилась… я поняла, поняла, поняла… Терем ведь раньше Осетровским принадлежал, и не все тайные ходы мы в нем нашли. А это был — родовой тайный ход, что только по крови открывается. Значит — Осетровский тут ходит, вокруг меня, да мерзости творит. Тут-то я про подьячего с Венцом и вспомнила. А потом вспомнила, где лицо того подьячего, что в дом ко мне обманом проник, видела. Со своей матерью, Иркой, ты же одно лицо! И я поняла, всё, всё, всё…
