Развияр клал на алтарь дорогие подарки зверуинов, чудеса от заморских купцов, золото, оружие, картины, книги. Он голодал неделями, он заставлял себя мучаться от жажды, но Медный король больше не принимал от него ни хлеба, ни воды. Только редкие вещи, способные по-настоящему порадовать, напоминающие о лучших днях, связанные с родными людьми, – только эти вещи годились в жертву.
Во главе своих отрядов Развияр совершал налеты на имперские города и собирал богатую добычу. Однажды среди золотой и серебряной посуды, монет и гобеленов попалась музыкальная шкатулка, игравшая единственную, тихую мелодию. На задней крышке шкатулки был орнамент, составленный из беличьих силуэтов. Развияр слушал шкатулку раз, и другой, и третий, и перед его глазами возникали обрывки давно потерянных воспоминаний: лес… поле… Человек на ходулях, бегущий по меже, и рыжий поток бегущих за ним белок, взлетают спины, парят на ветру хвосты…
Он мучился много дней, потом не удержался и принес шкатулку в жертву, и Медный король принял ее. Нетерпение ослабело, но ненадолго.
Ко дню очередной победы Яска подарила Развияру серебряный медальон на цепи. Это было чудо ювелирного искусства, невозможное без помощи магии: медальон был всегда теплый. Внутри помещались портреты Лукса, Яски и Подарка, которые умели улыбаться в ответ на улыбку Развияра.
Он носил его, не снимая, почти полгода. Проходили дни и месяцы со времени последней жертвы. Хотелось внутренних перемен – как хочется дышать, с каждым днем все сильнее; однажды вечером, оставшись один, он снял с шеи теплый медальон и навсегда отдал Медному королю. Он знал, что избежать этого нельзя; он знал также, что Медный король расценит эту жертву как крохотную подачку.
Он назначил награду за историю, сказку, рассказ или даже слух, в котором упоминался бы Медный король, но что приносили ему болтуны, до сих пор оказывалось либо ерундой, либо подделкой. Лазутчики, которых он отправил в гавань Мирте под видом торговцев рыбой, наведались на островок с маяком, но старик, много лет гасивший и зажигавший пламя, был к тому времени мертв. Его работу делал молодой, тронутый умом горожанин, который, разумеется, никогда не слыхивал о Медном короле.
Развияр упражнялся с оружием без отдыха, часами напролет. Его противники сменялись, выбившись из сил, а иногда и получив легкую рану, а он не уставал – вернее, переплавлял усталость в оружие против Медного короля. Он истязал себя ледяными ваннами и пробежками босиком по горам. Облегчение было недолгим: желание совершить жертву снова овладевало им, как будто сам Король приходил к нему, требуя своего.
Развияр знал единственную вещь в мире, способную надолго – а может быть, и навсегда – унять Короля. Он поставил себе цель и шел к ней кратчайшим путем. Он собирался завоевать эту вещь во что бы то ни стало: ценой усилий, риска, чужих жизней. Завоевать и принести в жертву. И тогда снова прояснится мир, ограниченный ум просветлеет, Развияр заново увидит прожилки листьев и блики на воде, прорвет скорлупу косности и ограниченности, в которой мучается сознание, будто взрослая птица в яйце. Он станет большим… И будет, наконец, спокоен.
* * *
В его комнатах звучала музыка. Старик и подросток, учитель и ученик, играли на двух инструментах, выточенных из огромных морских раковин. В перламутр были встроены металлические пластинки, натянуты струны, звук каждого напоминал человеческий голос – тонкий, почти детский, или мягкий, вкрадчивый, или густой, торжественный. Музыканты проделали долгий путь, прежде чем попасть в замок: они были выходцами из Немого Народа, Развияр не понимал их речь и даже не всегда мог расслышать. Зато умел писать на языке Немых: давным-давно, в юности, ему случалось переписывать их книги. На стене восточной темницы когда-то было выцарапано слово «память» – кто-то из Немых был рабом в замке, а потом сгинул неизвестно куда. Скорее всего, погиб.
Развияр кивнул, приветствуя музыкантов. За белой ширмой его ждала теплая вода, чистые полотенца, благовония, масла, прозрачный бассейн для купания; служанка пустила по воде плавучие белые цветы.
Ее звали Сонна. Она была одной из тех девушек, что часами простаивали на дороге в ожидании, чтобы хоть издали, хоть на миг увидеть властелина. Хозяйственный Шлоп заметил ее в толпе, милую и свежую, и взял на работу – за одну только кашу, с испытательным сроком. И Сонна выдержала испытательный срок; Развияра трогала ее совершенная, самоотреченная преданность.
– Сегодня белые? Почему?
– Сегодня день Белого Солнца, повелитель, – она улыбалась, счастливая, что он, наконец, пришел. – У нас в поселке.
– Что же, у вас солнце каждый день меняет цвет?
– Не каждый день. Но ростолисты цветут каждый день по-новому. Мы красим платья их пыльцой.
Она происходила из странного, очень малочисленного народа, живущего на острове неподалеку от порта Фер. На острове не возделывали землю и не пасли животных: жители торговали ростолистом, удивительным растением, из которого умелый садовник мог вырастить и дерево, и кустарник, и травянистый ковер, и даже целый дом.
За ширмой вели разговор два голоса – тонкий, надрывный, и глубокий, спокойный. Музыкантов Немого Народа было так мало, что не всем удавалось услышать их игру хоть раз в жизни. Развияр прикрыл глаза; Сонна стянула с него сапоги и поднесла бокал со струящимся, прозрачным, терпко пахнущим напитком; это был знаменитый «арамер», который производился в Мирте и ценился на вес расплавленного золота. Развияр, неприхотливый в еде и питье, пристрастился к напитку Золотых и не мыслил без него своей вечерней трапезы.
Сонна приняла у него из рук опустевший бокал. В углу комнаты накрыт был стол, язычки пламени касались железных поддонов, под крышками из тончайшего стекла томились блюда из мяса, рыбы, топленых сыров и заморских овощей.
– Дай мне бумагу.
Он написал на листке на языке Немого Народа: «Сегодня я хочу не думать. Сыграйте мне солнце в ветках». Сонна отнесла записку; музыка стихла, последовала пауза, потом тонкий голос зазвучал опять. Развияру привиделись быстрые крылья в игре глянцевого света и зеленой тени; Сонна принялась осторожно его раздевать, потом принесла полотенце, полное пара, вытерла ему лицо, грудь, живот; он глубоко вздохнул и влез в горячую кадушку, погрузился с головой, чувствуя, как привычно ноют шрамы на запястьях…
В музыку вкралась фальшь – на миг. Ошибся младший музыкант; он никогда прежде не позволял себе ошибаться. Что-то случилось.
Развияр вынырнул. Музыка стихла.
– Властелин отдыхает! – прошептала кому-то Сонна, непостижимым образом ухитряясь выразить в двух почти беззвучных словах возмущение, потрясение и нежелание верить собственным глазам.
– Проклятие снято, Лукс, – громко сказал Развияр.
Отодвинув ширму плечом, вошел зверуин. От него пахло дымом, светлая борода стояла торчком:
– Извини. Мало времени.
Развияр подобрался:
– Что случилось?
Лукс покосился на Сонну.
– Ступай, – мягко сказал Развияр девушке. – Дай знать музыкантам, что они свободны до завтра.
Лукс дождался, пока стихнут шаги и плотно закроются двери:
– В замке взяли шпиона.
Развияр помолчал. За один только последний год в замке взяли полдесятка шпионов, а скольких упустили – счету не поддается. Люди приходили отовсюду, нанимались на работы, начинали выспрашивать да высматривать, – деревенским жителям и пришельцам из далеких мест все было внове, естественно, у них разыгрывалось любопытство…
Лукс опустил голову:
– У него была ручная змейка. По приказу укусила его и издохла.
Развияр нахмурился. Прежние шпионы не спешили умирать, торговались за свою жизнь и не отличались изобретательностью.
– Яска говорит – он не поддается магии. Гленир сумел задержать действие яда. Только задержать. Умрет через час, может быть, раньше.
– Да кто он?!
– Золотой, – выговорил Лукс. – Настоящий Золотой из Мирте.
* * *
