— На британских верфях, государь, доски бортовые не токмо вдоль, а ещё наискось кладут, один слой в одну сторону, другой — в другую. А поверх — ровно, — напомнил Ломоносов. — Сие для прочности корпуса полезно. Однако нет у нас дерева, сушёного по их рецепту, чтоб такое учинить. Не выдержат доски, коли сушены менее трёх лет.
— Пропитку придумай, — сказал Пётр, нисколько не обижаясь на менторский тон адьюнкта. Во-первых, тот старше, а во-вторых — доподлинный гений. А гениям многое позволено. — И чтоб дерево прочнее было, и чтоб в южных морях червей морских, кои борта и днища точат, от наших кораблей тошнило.
— И чтоб даже двухлетние доски в дело шли, — договорил Ломоносов. — Полагаю, дело будет. Дозволите с княгинями альвийскими поговорить? Здесь не едина лишь химия потребна, а ещё и травы могут сгодиться.
— Действуй. Старой княгине Аэнфед скажу, чтоб секретами травознавства с тобою поделилась. Не для баловства, а для дела потребно…
Государь внезапно осёкся, взгляд его скользнул по карте на запад — туда, где узкое горло датских проливов запирало выход из Балтики в океан.
Лиза высадила шведский корпус в Шотландии — это великолепно. Французская жена в постели — полезно. Тихий Осман в Константинополе — передышка на юге. Но новая политическая карта Европы в голове Петра сложилась вдруг с пугающей отчётливостью.
— Михайло Васильич, оставь чертежи, — вдруг негромко произнёс царь. — Готовь экстракт по датским навигацким картам.
Ломоносов, понимая, какая перемена вдруг произошла в молодом государе, поклонился и вышел. Пётр остался один.
Он наклонился над картой, уперев кулаки в столешницу. Острые кончики его ушей, едва заметные в густых тёмных волосах, чуть шевельнулись — признак глубочайшего напряжения мысли.
«Датчане… — думал Пётр. — Кристиан сидит тихо, как хорёк в норе. В войну не лезет, шведам в спину не бьёт, хотя мог бы. Стягивает корабли и армию к южным рубежам своей державы. Потому что ждёт, когда шведские полки завязнут в Шотландии. И тогда Кристиан совсем сожрёт Голштинию. Заберёт Киль, перережет канал, закроет Зунд… И Балтийский флот, батюшкино детище, окажется заперт, словно щука в пруду! А сестра Анна… надменная гордячка, сыновей сберечь не смогла. Меня презирает за альвийскую кровь, но сидит на пороге Дании, как кость в горле».
Царь резко выпрямился:
— Захар!
Дверь отворилась мгновенно. Бывший орловский сирота и недомерок Захар Озеров, ныне офицер личной охраны государя, подтянутый, с цепким взглядом, перешагнул порог:
— Здесь, государь.
— Князя Келадина ко мне. Немедля. Тайно, через боковой адмиралтейский подъезд. Он в Петербурге, то мне подлинно ведомо.
Спустя четверть часа в кабинете появился светлейший князь Келадин, в крещении Даниил — глава одного из Верных Домов, прибывших в Россию двадцать лет назад. Высокий, жилистый, с лицом благородным и холодным, словно резная кость, князь нёс на себе печать тысячелетий. Однако глаза его цвета янтаря оставались острыми, как наконечники стрел. Сын Келадина, молодой князь Иван, уже не первый год исправно нёс службу посланника Российской империи при датском королевском дворе в Копенгагене.
— Государь, — Келадин склонил голову с изысканной грацией Высшего альва. — Я к услугам вашего императорского величества.
Пётр подошёл к князю почти вплотную. Он был выше древнего альва, что до сих пор удивляло князей Верных Домов. И добро бы приписать всё крови матери из Дома Таннарил — его отец, насколько помнил Келадин, был ещё более выдающегося роста.
— Слушай меня, князь, — заговорил Пётр на певучем альвенди. — Твой сын Иван ловок, говорит на шести языках и умеет улыбаться датским министрам. Но время улыбок закончилось.
Келадин чуть приподнял бровь:
— Король Кристиан из Дома Ольденбургов замышляет недоброе, государь?
— Король Кристиан вот-вот сожрёт Голштинию и Киль, — жёстко ответил царь, переходя на русский язык, чеканя каждое слово. — Я тоже хорош: пока на карту не взглянул, не сложил воедино сведения, что получал ранее… Он полагает, что, покуда моя сестра Елизавета бьётся в Британии, а я занят свадьбой с француженкой, датской короне всё сойдёт с рук. Он ошибается.
Пётр подошёл к столу и взял с полки чистый лист с золотым тиснением императорского орла.
— Вот моё повеление Ивану. Передашь с самым надёжным курьером, способным лететь на конях без сна трое суток. Твой сын должен испросить тайную аудиенцию у Кристиана Датского. Без свидетелей. Без министров.
Царь заглянул прямо в янтарные глаза альвийского князя:
— Иван положит перед датским королём два документа. Первый — проект торговой конвенции, по которой Россия снижает пошлины на датские сельди и масло в портах Риги и Ревеля вдвое, признавая за Данией право вольной торговли в Балтике. А второй… второй документ — это манифест о выходе в море эскадры адмирала Сенявина: пятнадцать линейных кораблей и сорок галер с десантом в двадцать тысяч штыков. И приказ курляндскому корпусу князя Энвенара быть готовым выступить из Митавы на соединение с голштинскими батальонами.
Пётр усмехнулся — той самой страшной, отцовской усмешкой:
— Пусть твой сын скажет Кристиану простые слова: «Государь мой Пётр Петрович бережёт покой своей сестры Анны и неприкосновенность Голштинского герцогства пуще собственного ока. Не надобно играть с огнём, сидя на бочке с порохом. Выбирайте, ваше величество: золотые пошлины или неизбежная конфузия». Шведы датчан не раз бивали, так отчего бы и нам не попробовать, коли сами в бутылку полезут?
Князь Келадин медленно опустился на одно колено, прижав тонкую ладонь к груди:
— Воля государя будет исполнена в точности. Иван передаст эти слова. Курьер — воин Дома Келадин — выезжает через час.
— Ступай, князь, — кивнул Пётр. — И да хранит вас бог.
Когда альв растаял в полумраке галереи, Пётр снова подошёл к окну. За стеклом падал мягкий, густой снег, укрывая белым саваном бастионы Адмиралтейства и строящиеся фрегаты.
Юный государь коснулся пальцами отцовской шпаги на боку:
— Ничего, сестрица Анна… Покуда я жив, Киль останется русским форпостом. А с датчанами мы ещё переведаемся. Время собирать камни только начинается.
…А письмо от надменной старшей сестры ещё лежало в сумке голштинского курьера. Его доставили в государеву канцелярию лишь через четыре дня.
Глава 10
10
Зимний поход шведско-шотландской армии на юг меньше всего походил на стихийный бунт диких горцев, каким его в ужасе малевали лондонские памфлетисты. За спиной ополчения кланов стояла железная воля каролинеров и строжайшие инструкции, начертанные в Стокгольме рукой королевы Елизаветы Петровны.
Барон Карл Хенрик Врангель вёл войско так, словно совершал плановый манёвр по шведским провинциям. В пределах шотландского Лоуленда армия вела себя с безукоризненной, почти противоестественной для гражданской смуты сдержанностью. Города и селения равнинных шотландцев, среди коих преобладали пресвитериане, смотревшие на папистов-хайлендеров с давней опаской, не увидели ни дымящихся пепелищ, ни грабежей. Даже те отряды лоулендерского ополчения, что по наивности или верности ганноверской короне пытались преградить путь передовым разъездам, не уничтожались: шведы окружали их, заставляли положить оружие, отбирали мушкеты с порохом и свинцом и распускали по домам под клятву не поднимать руки против законной власти короля Чарльза Стюарта.
Когда трое удальцов из клана Макгрегоров попытались ограбить дом богатого эдинбургского купца, Врангель приказал повесить мародёров на ближайших вязах в назидание войску, невзирая на глухой ропот местных вождей. Закон для всех был один.
— Мы пришли не грабить подданных короны, но возвращать их под руку законного государя, — объявил генерал собравшимся старейшинам кланов. — Король Карл Тринадцатый и королева Елизавета не для того проливают кровь своих солдат, чтобы обратить в пустыню землю, на союз с которой претендуют. Каждый фунт муки, каждая голова скота, взятая для прокорма армии, должна оплачиваться либо полновесной монетой, либо распиской интендантства!
