И это действовало. Лоулендеры, ожидавшие резни, изумлённо открывали лавки и ссыпали овёс в шведские фуры.
Когда же в конце января авангарды шведов и горцев форсировали замёрзшую реку Твид и перешагнули древний англо-шотландский кордон, характер войны изменился, но снова не скатился в бессмысленное варварство. Врангель держал железную дисциплину и на английской земле. Деревни и местечки Нортумберленда, сдававшиеся без боя и выносившие завоевателям хлеб, эль и фураж, оставались нетронутыми. Подвергались разорению лишь те городки, чьи коменданты запирали ворота и открывали пальбу по каролинским фуражирам: здесь закон войны вступал в силу со всей беспощадностью. Хлипкие старые стены сносились ядрами трёхфунтовок, арсеналы и склады сжигались, а гарнизоны вырезались подчистую.
Населению везде зачитывался королевский манифест. Шведы прямо объявляли, что признают права принца Чарльза Эдуарда Стюарта — молодого Претендента — на корону Шотландии и Англии. Однако за спиной этих торжественных речей стоял тайный трактат, подписанный представителями Стюартов ещё в Париже.
Условия Стокгольма были тяжелы: в обмен на военную силу Швеции и финансовое содействие Петербурга будущий король обязывался навсегда ликвидировать позорные торговые барьеры против шведских и русских купцов, открыть порты Британии беспошлинно для скандинавского леса и железа, отказаться от любых субсидий противникам России и Швеции, а главное — передать под контроль шведской короны ключевые морские базы на Оркнейских и Шетландских островах для обеспечения вольной навигации в Северном море. Стюартам возвращали трон предков, но вставляли в зубы надежную узду.
* * *
В Лондоне тем временем царил морок, густо замешанный на страхе и бессилии.
Запах гари от недавнего пожара в Уаппинге всё ещё стоял над Темзой, смешиваясь с едким угольным чадом. Столица Британии судорожно готовилась не то к правильной осаде, не то к яростным уличным боям. Улицы Сити были перегорожены баррикадами из дубовых бочек, набитых булыжником; чугунные пушки скалились жерлами в туман с земляных редутов у застав; лавки стояли заколоченными, а богатые семейства спешно зашивали фамильные драгоценности в дорожные подкладки.
В Сент-Джеймсском дворце король Георг II, осунувшийся и постаревший за эти дни на десяток лет, метался по своим покоям, осыпая проклятиями и бездарных генералов, и взбунтовавшихся варваров.
— Вывезти детей! — в бешенстве требовал монарх от первого министра Пелэма. — Младших принцесс и мою супругу[1] немедля отправить на континент, в Ганновер! Здесь они в опасности!
Но исполнить волю короля оказалось невозможно. Январь не знал жалости: штормовой норд-ост, пригнавший к английским берегам шведов, теперь намертво запер устье Темзы и Дуврский пролив полосой ледяного торосистого крошева и свирепых шквалов. Ни один пакетбот не рисковал выйти в море.
Хуже того: дозорные фрегаты адмирала Норриса донесли, что сквозь серую штормовую пелену в Ла-Манше то и дело мелькают хищные тени чужих боевых кораблей. Французы! Узнав о панике в Англии, версальский флот расправил паруса: эскадра из Бреста и дюнкеркские корсары вышли на охоту, отрезая остров от Европы. Британия оказалась в глухой западне, захлопнутой непогодой и вражескими пушками.
Где-то краешком сознания Георг понимал, что Британия сейчас пожинает достойные плоды своей вековой политики — стравливания всех со всеми на континенте во имя собственного спокойствия. Стоило хоть кому-то уразуметь, где таится корень большинства европейских войн, и ударить туда, где не ждали — Британия посыпалась, словно карточный домик….
* * *
Вести о падении Шотландии и продвижении шведских полков к Ньюкаслу прокатились по Европе подобно грому среди ясного неба.
Столицы континента замерли в оцепенении. В трактирах Парижа, в кофейнях Амстердама и салонах Мадрида заговорили об одном: неужели грозный призрак Карла XII — «Северного Льва», чьё имя в начале века заставляло дрожать императоров, — восстал из могилы? Каролинеры снова маршировали по земле европейской державы, сокрушая чужую армию одной штыковой атакой! Франция ликовала, видя унижение заклятого островного соперника, но даже в Версале многие политики с тревогой переглядывались: победоносная Швеция, за спиной которой стояли неисчерпаемые ресурсы России, становилась слишком опасной.
А во дворце Хофбург эрцгерцогиня Мария-Терезия провела над бумагами бессонную ночь.
Кризис в Англии разрушил всю австрийскую стратегию. Лондонские субсидии, на которые Вена вела войну за габсбургское наследство, растаяли, как мартовский снег. Но куда страшнее англо-шведской схватки была тишина на северных рубежах.
Фридрих Прусский.
Мария-Терезия знала этого человека слишком хорошо. Пока взоры Европы были прикованы к горящему Лондону и турецкому перевороту, потсдамский хищник сидел в засаде, подобно волку, выжидающему, когда пастухи передерутся между собой. Если Австрия бросит все силы на запад, против французов, Фридрих неизбежно вонзит зубы в беззащитную Силезию. Эта провинция давно стала помешательством для эрцгерцогини. Воевать на два фронта — против Версаля на Рейне и против прусской муштры на Одере — империя не могла: казна пуста, армия истощена.
Король три года назад уже собирал полки, чтобы отнять Силезию, но ему помешал окрик из Петербурга. Кто и что помешает ему сейчас?
Королева стояла у окна, нервно поглаживая пальцами край тяжелой парчовой портьеры. Выход был один, и он был горек, как полынь.
— Россия, — тихо прошептала Мария-Терезия в холодную полутьму кабинета.
Только Петербург обладал достаточной силой, чтобы накинуть намордник на потсдамского разбойника. Царь Пётр Второй держал Фридриха на коротком поводке родства, документов и целой паутины тайных осведомителей, но этот поводок мог натянуться в любую минуту. Опереться на схизматиков, связать судьбу Австрии с империей полуэльфа и его нечеловечески хитрой матери было унизительно для истинной католической государыни. Но Мария-Терезия умела смирять гордость, когда речь шла о спасении короны предков.
Скрепя сердце, она вернулась к столу и придвинула к себе лист бумаги. Кауниц должен был ехать в Петербург немедля. Любой ценой, любыми уступками и обещаниями Австрия обязана была купить благосклонность молодого русского царя — прежде, чем прусский король успеет сделать свой первый ход.
* * *
Великий Северный тракт и дороги, ведшие из центральных графств к югу, превратились в сплошные, медленно ползущие реки человеческого отчаяния.
Февральская оттепель вперемешку с колючим мокрым снегом развезла колеи в жидкое глинистое месиво, но людей это не останавливало. Бежали целыми приходами. Дворяне в неуклюжих фамильных каретах, запряжённых исхудавшими битюгами; лавочники и ремесленники, толкавшие перед собой ручные тележки с узлами; толпы оборванных подёнщиков, кутавших босых плачущих детей в грубую холстину. Все они стремились на юг — под защиту каменных стен Лондона, к побережью, к спасительным портовым докам Бристоля, Портсмута и Саутгемптона.
Гнала их не столько сама шведская армия, сколько чудовищный, взрывающий мозги шквал слухов.
Газетные листки давно перестали выходить, а те летучие памфлеты, что печатались на скорую руку в тайных типографиях, лишь подливали масла в огонь. В трактирах и на почтовых станциях шептались с выпученными глазами: говорили, будто каролинеры ведут с собой полки закованных в непробиваемые латы эльфов, не ведающих жалости. Рассказывали, что шотландские кланы принесли языческую клятву вырезать всех протестантов до седьмого колена, что дикари сдирают с пасторов кожу на барабаны, а шведы продали душу дьяволу, чтобы ни один британский корабль не пришёл на помощь несчастному островному королевству.
И хотя шведские офицеры Врангеля, как зеницу ока, берегли строжайшую дисциплину и вешали собственных мародёров, обезумевшую от страха толпу невозможно было переубедить. Люди бежали от собственных страхов, живущих в их головах, но беды, которые они несли с собой, были вполне осязаемыми.
