К середине февраля Лондон и портовые города юга оказались на грани катастрофы. Население столицы за считанные недели раздулось чуть не на треть. Беженцы заполонили предместья: люди ночевали вповалку под мостами, в сырых арках церквей, на промёрзших пустырях, жгли заборы и выгребали объедки из помойных ям.
С продовольствием действительно начался ад.
Подвоз зерна из восточных и северных графств был полностью отрезан мятежом и блокпостами. В Саутгемптоне и Бристоле мучные лабазы стояли пустыми — перепуганные окрестные фермеры наотрез отказывались везти зерно, овёс и скот в города, опасаясь реквизиций и закапывая мешки с провизией в лесах. В доках Бристоля вспыхнул голодный бунт: толпа матросов и беженцев взяла штурмом королевский склад, забив до смерти двух таможенных офицеров. В Лондоне цена четырёхфунтового каравая подскочила вчетверо, хлеб выпекали из гнилой овсяной сечки с примесью древесных опилок, а у булочных с ночи выстраивались угрюмые очереди, которые, повинуясь приказу коменданта, разгоняла конная полиция с обнажёнными палашами. Били не остриём, а плашмя, но сам факт… Город, едва оправившийся от пожара, начал задыхаться в удушающих объятиях показавшего свои кривые зубы голода.
* * *
В Сент-Джеймсском дворце холод ощущался острее всего.
Генри Пелэм вошел в личный покой короля без стука, не дожидаясь церемониймейстера. Лицо первого министра походило на маску мертвеца: серые мешки под запавшими глазами, небритые щёки, сюртук в пятнах дорожной грязи. В руках он держал кожаный бювар, запечатанный личной печатью лорда-лейтенанта графства Йоркшир.
Георг II сидел у камина, укутав ноги в стёганое фланелевое одеяло. От его недавней воинственной спеси не осталось и следа. Монарх заметно сдал: двойной подбородок мелко подрагивал, глаза слезились от едкого торфяного дыма, а в уголках перекошенного рта запеклась слюна. Он больше не примерял латы и не рвался на баррикады Темпл-Бар.
— Что там, Пелэм? — сипло, на тяжелом ганноверском немецком спросил король, не поворачивая головы. — Опять бунт в Сити? Или эти негодяи из парламента отказываются голосовать за чрезвычайный налог?
— Хуже, ваше величество, — первый министр опустился на стул напротив монарха, забыв спросить высочайшего соизволения. — Пал Йорк.
Георг вздрогнул, одеяло сползло с его колен:
— Пал?.. Было сражение? Куда делся гарнизон? Где ополчение сэра Уильяма?
— Никакого сражения не было, сир, — глухо произнёс Пелэм, вскрывая пакет дрожащими пальцами. — Это не портовые слухи, к сожалению. Это официальное донесение верховного шерифа. Йорк распахнул ворота перед авангардом шведов без единого выстрела. Архиепископ бежал, а городская корпорация во главе с мэром и олдерменами вынесла генералу Врангелю ключи на золотом подносе у Миклгейт-Бар. Над Йоркским собором поднят королевский штандарт Стюартов. Манифест Претендента был зачитан на рыночной площади при ликовании толпы. Местное дворянство… тори и тайные паписты… сотнями присягают на верность принцу Чарльзу. Вся северная Англия фактически отложилась от короны.
Король тяжело, со свистом втянул носом холодный воздух. Его пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, судорожно побелели.
— Предатели… Подлые, неблагодарные англосаксонские свиньи… — прохрипел монарх-немец, и слеза бессильной ярости скатилась по его дряблой щеке. — Мой отец принял этот остров в долгах, а мне оставил полную казну. Я сам дал стране годы процветания… А они выносят ключи шведским разбойникам и шотландским голодранцам!
— Но и это не самое страшное, ваше величество, — безжалостно продолжил Пелэм. Министр заговорил тише, словно опасаясь, что сами стены древнего дворца могут передать его слова уличной толпе: — Из наших портов… уходят иностранцы.
Георг моргнул, силясь понять:
— Кто уходит?
— Голландцы и португальцы, сэр. Другие тоже, но эти — в первую очередь. Все, чьи корабли ещё способны поднять паруса. Голландская Ост-Индская фактория вторые сутки спешно грузит архивы и золото на флейты в устье реки, не считаясь с запредельными портовыми пошлинами. Голландские шкиперы платят любые взятки комендантам застав, лишь бы получить разрешение на выход в море до отлива. В Бристоле португальские винные купцы за бесценок распродали склады и увели семь тяжелогружёных судов под покровом ночного тумана, невзирая на штормовое предупреждение.
Пелэм наклонился к самому лицу короля, и в его взгляде блеснула ледяная, беспощадная правда.
— Вы знаете купеческую породу, ваше величество. Голландцы не станут рисковать золотом, а португальцы — жизнями ради вашего спасения. Они видят то, чего не желают замечать лондонские памфлетисты, списывают Британию со счетов. Когда купцы иноземных наций снимаются с якоря посреди зимы — это значит, что дом обречён, и они не желают сгореть вместе с нами.
Георг замер. Тишина в кабинете нарушалась лишь потрескиванием сырых поленьев в камине да далёким, глухим шумом взбудораженного Лондона, доносившимся сквозь заколоченные ставни.
— Что вы предлагаете, Пелэм? — прошептал монарх, и в этом шёпоте впервые за всё время кризиса прозвучал неприкрытый, животный страх.
Первый министр оглянулся на закрытые двери и подался ещё ближе:
— Эвакуация, сир. Мы должны спасти династию.
— Эвакуация? — король отшатнулся. — Бежать? Как Яков? Бросить Лондон на растерзание мятежникам?!!
— Если вы останетесь здесь, государь, вас ждет судьба не Якова, а Карла Первого, — жестко, без тени придворного политеса отчеканил Пелэм. — Если не случится чуда, через две недели шведы и горцы будут под стенами столицы. В городе нет хлеба даже на десять дней! Когда толпа начнёт умирать от голода, ополчение Сити само откроет ворота и принёсет вашу голову Врангелю на серебряном блюде, лишь бы получить шведские обозы с мукой!
— Но куда? — с отчаянием вскрикнул Георг, хватая министра за обшлаг кафтана. — Вся Англия охвачена пожаром! В колонии? Они далеко и там неспокойно…
— В Ганновер, ваше величество. В вашу вотчину. Там верные вам полки, там порядок, там вы будете в безопасности.
— Ла-Манш… — простонал король, обхватив голову руками. — Вы сами докладывали мне вчера! Французские эскадры графа де Рошшуара крейсируют у Спитхеда! Пираты перехватывают каждый пакетбот! А штормы… в проливе плавает ледяное крошево!
— Это риск, сир. Огромный риск, — не стал отрицать Пелэм. — Французская блокада только начинается, их флот держится осторожно, опасаясь бурь. Если мы тайно переберемся в Портсмут под конвоем гвардии, там стоят два королевских семидесятипушечных линейных корабля — «Ройял Соверен» и «Принц Георг». Лучшие вымпелы флота. Они способны прорвать любой французский кордон под покровом шторма и ночи и доставить вас на континент.
Король опустил глаза на свои дрожащие руки.
Перед его мысленным взором пронеслись картины недавних дней: пожарище, дым горящих смолокурен, перепуганные лица министров, свирепые рожи шотландцев с гравюр, осыпающиеся шанцы у Темпл-Бар и…холодный блеск топора на помосте Уайтхолла. Слава Великобритании, казавшаяся незыблемой ещё полгода назад, расползалась, как мокрый снег под ногами победоносных шведских каролинеров.
Сколь малое потребовалось, чтобы империя, выстроенная его предками, рухнула в считанные недели!
Георг тяжело, прерывисто вздохнул. Плечи его окончательно опустились, лицо посерело.
— Но, чёрт возьми, почему, Пелэм? Почему у русского варвара и хама Петра Первого получилось одолеть шведов, а у нас — нет? — он едва не зарыдал. — Чем мы хуже?
— Не могу знать, ваше величество. Однако единственное, что нам ещё остаётся — спасти вас и ваше семейство.
— Семья… — глухо пробормотал монарх, устало закрыв глаза ладонью. — Принцессы и королева… Их кареты не выдержат тряски по размытым трактам.
— Мы снарядим три тайных поезда, — быстро, чувствуя, что переломил волю государя, подхватил Пелэм. — Дамы и младшие дети отправятся первыми, под видом свиты голландского посланника. Вы, ваше величество, покинете Сент-Джеймс следующей ночью, через садовые ворота. Никакого парадного конвоя. Две сотни конных лейб-гвардейцев. Никаких англичан, сир, только проверенные ганноверцы.
